21

Баженов продолжает стоять у меня за спиной, в дверь стучат уже в третий раз, а я сижу и боюсь пошевелиться, готовая буквально к чему угодно. Даже к тому, что он, возможно, сейчас возьмёт и прихлопнет меня, как букашку, прямо на этом стуле. Но обходится. Меня не трогают, по крайней мере, пока. Позади раздаются тяжелые удаляющиеся шаги, только тогда я выдыхаю и позволяю себе обернуться.

Баженов подходит к двери, отпирает её, и на пороге появляется девушка, что работает в его доме. Аккуратная, элегантная, симпатичная, я уже видела её сегодня утром, когда меня привозил сюда Николай.

— Константин Владимирович, извините за беспокойство, но Фёдор Иванович ожидает вас в гостиной, — тактично сообщает она. — Он очень торопится и просил срочно доложить вам о нем. Попросить его подождать?

— Не нужно, Света, я уже освободился, — отвечает Баженов и небрежным кивком головы указывает в мою сторону. — Займись нашей гостьей. Выдели ей одну из спален на первом этаже, обеспечь всем необходимым. Накорми. И проследи, чтобы не шаталась по дому без необходимости.

Света утвердительно кивает, бросив на меня невозмутимый взгляд. Её хозяин, напротив, словно потерял ко мне всякий интерес, уходит из кабинета, даже не оборачиваясь. И оставляет нас вдвоем.

— Как я могу к вам обращаться? — вежливо интересуется девушка, продолжая стоять на пороге практически по стойке смирно, будто боится его ненароком переступить.

— Алена, — на автомате отвечаю я, как загипнотизированная наблюдая за удаляющейся спиной Баженова.

— Идемте со мной, Алена, я покажу вашу комнату, — предлагает она, и мне ничего не остается, как собрать себя в кучу и заставить подняться на ноги.

Света провожает меня в просторную гостевую спальню со смежной ванной комнатой, в которой есть все необходимое для того, чтобы принять душ и привести себя в порядок. Интересуется, нужно ли мне что-то еще, оставляет свой номер, чтобы я могла связаться с ней в случае необходимости, и, пообещав принести обед через тридцать минут, уходит, плотно прикрыв за собой дверь. Щелчков закрывающегося замка не следует, но я все же не могу сдержаться, чтобы не подойти и не проверить, не заперла ли она меня. Нет. Дверь открыта, и это успокаивает. И пусть мне не дозволено «шататься по дому без необходимости», но все же я не пленница, я — гостья.

От двери я бреду обратно к кровати, без сил опускаюсь на нее, чувствуя сокрушительную усталость во всем теле, и сворачиваюсь клубком, прижимая колени к груди.

Нерадужные мысли тут же обрушиваются всей своей многотонной тяжестью на мое измученное сознание. Сегодня я была на волосок от смерти. Из-за меня тяжело ранен человек. А сейчас я нахожусь в доме врага, от чьей милости зависит моя дальнейшая жизнь. Расклад — лучше не придумаешь.

Но кое-что беспокоит меня гораздо больше всего остального. Звенит на краю сознания едва различимым, но ядовитым ультразвуком, мигает красным огоньком, привлекая к себе внимание, не позволяя игнорировать. Слова, озвученные им сегодня.

«Это полный бред, милая»

А что я ожидала? Чистосердечное признание? Кто в здравом уме не стал бы отрицать, что причастен к смерти человека и махинациям внутри его компании? С чего я вообще взяла, что он вдруг скажет мне правду? Какой-то непонятной девке… да и вообще. Кому угодно.

Но самое страшное, что на какой-то миг, на какую-то несчастную долю секунды мне отчаянно захотелось поверить в правдивость этих слов. До слез захотелось. И даже плевать на все возможные последствия, я была бы счастлива, если бы ошиблась на его счет. Совершенно нелогичное иррациональное желание… С чего? Зачем? Почему?

Он виноват. Я точно это знаю. Ошибки быть не может, и Баженов ну никак не может оказаться невинной, напрасно осуждённой жертвой заблуждений, точно не в этой реальности. Все известные мне факты говорят об обратном. Ведь именно он сейчас владеет компанией Черных, а не кто-то другой. И в участке я отчётливо слышала, что папа ездил к Баженову в тот день. Как раз перед тем, как все случилось. Кому еще могла быть выгодна его смерть, если в выигрыше от нее остался только один человек?

По заключению судмедэкспертов папа сам застрелился. Но я в это не верю. Не верю сейчас, как не верила и тогда, когда только папин нотариус выдернул меня из Лондона, сообщив об ужасном событии.

Несколько дней подряд я караулила следователя у здания МВД, и каждый раз, как он появлялся, вцеплялась мертвой хваткой, умоляя его провести более тщательное расследование. Предлагала деньги, угрожала жалобами в вышестоящие инстанции, но он лишь отмахивался, и настоятельно рекомендовал мне обратиться к психологу. Хороший был совет, и почему я им не воспользовалась? Вместо этого рыдала от бессилия, прячась в проёме между зданиями. Никогда не могла реветь на виду у людей. Даже в такой момент. И это сыграло мне на руку. Двое мужчин в форме не заметили меня, остановились неподалёку и закурили. И я случайно услышала их разговор. То есть, сначала просто тихо стояла в своем закутке, пытаясь утихомирить истерику, но когда услышала свою фамилию, даже дышать перестала, и вся обратилась в слух. Тогда-то я впервые после стольких лет и услышала ненавистную фамилию Баженов. И узнала, что смерть отца была выгодна именно этому человеку. Узнала, что холдинг Черных теперь полностью принадлежит ему. А так же, что дочка Черных, скорее всего, права, и ее папаша на самом деле не накладывал на себя руки, но никто в здравом уме не станет всерьез пытаться выяснить это — бодаться с такими людьми, как Баженов, равносильно самоубийству.

Именно после этого я позвонила Захарову. Он оставил мне свой номер на похоронах, и просил звонить, если мне понадобится помощь. Любая. Мы договорились о встрече, и я рассказала ему все, что слышала. А он сказал, что и сам уверен в том же. Что все это дело рук Баженова. Да и компания отца действительно принадлежит сейчас ему.

***

Погрузившись в воспоминания, сама не замечаю, как проваливаюсь в сон. Сплю беспокойно, и, кажется, будто совсем не долго, но когда просыпаюсь — за окном уже темно. И чувствую себя такой разбитой, совершенно не отдохнувшей. Рука затекла от неудобной позы, голова раскалывается. Но больше всего напрягает неприятный запах и мерзкое ощущение несвежести, исходящее от одежды, тела и моих волос. Пытаюсь припомнить, когда последний раз я принимала водные процедуры, и ужасаюсь. Это ведь было еще до моего заключения.

Все, чего мне хочется, это принять душ. Иду в ванную, включаю воду, и плюхаюсь очень долго. С наслаждением. Стараюсь ни о чем не думать, но неприятные мысли сами собой без спросу лезут в голову. Гоню их из последних сил, желая дать своему измученному организму пусть небольшой, но отдых. И в конце концов мне это удается.

После душа чувствую себя так, будто заново родилась. Надевать обратно свою грязную одежду страшно не хочется. Моя треклятая сумка с остатками вещей стоит здесь же, я специально захватила ее с собой в ванную, чтобы переодеться, но эти вещи, кажется, насквозь пропахли тюремным запахом, и мне не хочется к ним даже прикасаться. К счастью, в ванной находится чистый халат.

Надеваю его на себя, и возвращаюсь в спальню, уже испытывая просто дичайший голод. Последний раз я ела еще сидя в камере, и не сказать, что это был плотный прием пищи. Вспоминаю, что Света обещала принести еду, но пробежавшись взглядом по комнате, ничего подобного не обнаруживаю. Должно быть, она увидела, что я сплю, и не стала беспокоить.

Собираюсь ей позвонить, но взглянув на экран своего телефона, непроизвольно вскидываю брови — оказывается, уже глубокая ночь, на часах два сорок. Беспокоить Свету в такое время мне не позволяют рамки приличия, и я решаю отправиться на кухню, чтобы самостоятельно раздобыть немного еды, или хотя бы просто попить. Конечно, мне не дозволено шататься по дому без необходимости, но в данный момент как раз есть эта самая необходимость. По крайней мере, я так думаю.

Отыскать кухню не составляет труда — большие панорамные окна в доме не закрыты портьерами, а ночь ясная, и комнаты щедро заливает лунный свет.

В просторной кухне тоже его достаточно, поэтому холодильник я нахожу без проблем. Открываю дверцу под жалобное урчание своего желудка, который, учуяв близость еды, ошалел окончательно, и принялся мучить меня болезненными голодными спазмами. К счастью, содержимое холодильника оказывается богатым и разнообразным, мне хочется все и сразу, но вдруг справа раздаётся какой-то зловещий шорох, который пугает меня так, что я подпрыгиваю на месте, и едва сдерживаюсь, чтобы не завопить в голос.

— Тшшш! — шипит на меня кто-то из темноты, и я пугаюсь ещё больше, но все же нахожу в себе силы не сбежать в ужасе, а прикрыть дверь, и вглядеться в темноту. — Не шуми, пожалуйста, иди сюда! — раздаётся настойчивый шёпот, и я послушно делаю несколько шагов в его направлении.

Когда глаза снова привыкают к темноте после яркого света из холодильника, я обнаруживаю за кухонной зоной девочку. Я уже видела её однажды, это дочка Баженова. Она сидит в смешной цветастой пижаме прямо на полу, подвернув под себя ноги, а рядом стоит тарелка с сэндвичами.

— Иди, скорее! — торопит меня девочка, делая знаки рукой. — Присядь! Да, вот так…

Потом аккуратно выглядывает из-за угла, прислушивается, и, удостоверившись, что кроме меня здесь больше никого нет, переводит на меня внимательный взгляд.

И на мгновение мне становится не по себе, потому что смотрит она совсем не как ребенок. Взгляд внимательный, строгий, пронзающий насквозь. Прямо как у её отца. Она скользит им по моему лицу, спускается ниже, недолго изучает мой халат и босые ноги, и только после тихонько спрашивает:

— Ты кто?

И вроде совсем не враждебно, даже наоборот, как будто с любопытством, а мне становится дико неловко от ее вопроса.

— Я… Знакомая твоего папы, — отвечаю ей так же шёпотом. — Мы уже встречались с тобой однажды, когда ты со школы вернулась раньше времени, потому что плохо себя чувствовала.

— Ааа, да, точно, — с серьёзным видом произносит девочка. — У тебя платье ещё было такое… красивое. Красное. Будешь? — кивает на тарелку с сэндвичами. — Прости, забыла, как тебя зовут?

— Алена. Да, спасибо, — беру один сэндвич, и не могу удержаться, чтобы сразу не впиться в него зубами.

— Ты папина девушка? — интересуется она, с присущей детям непосредственностью, и я давлюсь бутербродом.

— Тшшш! — снова шипит на меня девчонка, и слегка стучит ладошкой по спине.

— Нет, — кручу я головой, откашлявшись. — Нет.

— Жалко, — тоскливо вздыхает она, берет с тарелки свой сэндвич и откусывает от него небольшой кусочек.

— Почему жалко?

— Да уж нашёл бы он себе кого-нибудь, я была бы рада.

— А ты чего на полу… ешь? Почему не за столом?

— Да я от мигеры прячусь.

— От кого? — переспрашиваю, решив, что мне, должно быть, послышалось.

— От Светки, — морщит нос девочка. — Она если увидит, что я не сплю, обязательно папе настучит. А ему не надо знать, что у меня снова бессонница. А то он же потом весь мозг вынесет.

Я молчу и несколько секунд разглядываю девочку. Милую, светловолосую, с ангельским личиком и дьявольскими глазами. Слишком взрослыми для ее возраста, слишком осмысленными. И слишком печальными. И почему-то испытываю к ней необъяснимую симпатию. Это так странно, ведь я совсем ее не знаю. Но изнутри меня словно затопляет каким-то щемящим теплом по отношению к ней, похожим на… сочувствие. Да, сочувствие. Повезло же ей, бедной, с отцом.

— Он обижает тебя? — спрашиваю с осторожностью, потеряв всякий интерес к своему сэндвичу.

— Кто? — непонимающе хмурит лоб девочка.

— Твой отец.

— Нет, конечно. Ты что?

— Просто… глаза у тебя грустные, — сконфуженно отвечаю я. — Или, может, мне показалось. В темноте.

— Не показалось, — глухо отзывается она. — Это все из-за мамы. Она умерла два года назад. Но я до сих пор по ней скучаю.

— Боже, прости, — шепчу я, теперь уже совсем не потому, что надо скрываться. И ведь говорила мне что-то такое Жанна, а я не придала значения. Действительно, Баженов вдовец. Его жена умерла… Но от чего? Хоть убей, не помню.

— Ничего страшного, — пожала плечами девочка. — Я могу спокойно об этом говорить, не переживай.

— А что случилось с твоей мамой?

— Передоз. Она была наркоманкой.

Сердце невозможно щемит от слов малой, на глаза наворачиваются слезы. Сама не понимаю, что со мной происходит, и почему я так сильно сопереживаю трагедии этой девочки с не по годам взрослыми глазами, но мне действительно очень больно за неё.

— Мне очень жаль…

— Все в порядке, — отмахивается она. — Я уже справилась с этим. Честно. Только все ещё скучаю. Ничего не могу с собой поделать.

— А почему она начала принимать наркотики? Твой отец ее обижал?

Не знаю, почему задаю сейчас столь бестактный, совершенно неуместный вопрос, за который почти сразу мне становится стыдно. Особенно когда девчонка поднимает на меня недоумевающий взгляд своих строгих глаз.

— Да почему ты все время думаешь, что он кого-то обижал? — хмурится она.

— Я не думаю, — сконфуженно произношу, в очередной раз испытывая дикую неловкость перед этим ребёнком. — Просто спросила.

— Не обижал он ее никогда! — не скрывая своего возмущения, отвечает она. — Он ее очень любил! Это она его обижала, понятно? Обманывала постоянно, от охраны сбегала… Ей наркотики её дороже всего на свете были. Даже дороже нас с папой.

Теперь мне в полной мере становится понятно, откуда у этой девочки такой не по-детски тяжёлый и печальный взгляд. Отчего-то в груди начинает щемить ещё сильнее, и я едва подавляю в себе желание обнять мелкую. Крепко так обнять, прижать к себе, по волосам потрепать. И успокоить как-то, что-то такое сказать, чтобы легче ей стало.

— Не надо так думать, слышишь? — кладу руку на её хрупкое плечико и слегка сжимаю. — Наркотики ужасная штука. Один раз стоит попробовать, и потом все. Человек уже себе не принадлежит. Не может себя контролировать.

— Все равно я никогда ее не прощу, — холодно отзывается девчонка таким тоном, что мне в который раз становится не по себе. — Она бросила нас.

— Она не бросила, она умерла! — слишком грубо поправляю ее, убирая руку с маленького плеча. — Гораздо страшнее, когда твоя мать действительно бросает тебя, уходит просто так, живая и здоровая. Просто потому что ты ей не нужна. И живет себе где-то спокойно, и даже не вспоминает о тебе. И не интересуется даже, сдохла ты там или живая ещё…

Последние слова я уже буквально цежу сквозь зубы, на мгновение позабыв о том, что должна себя контролировать.

— Разве так бывает? — мелкая заметно притихает и смотрит на меня с сомнением.

— Бывает, — киваю я, предварительно прочистив горло от совершенно неуместно образовавшегося в нем кома. — Моя мать ушла от нас с отцом, когда мне было три года.

— Ничего себе… — тихонько отзывается девчонка.

— Да. Так что не держи обиды на свою маму. Ее грех не так велик. Да и все мы не без греха.

Взгляд моей молодой собеседницы неуловимо меняется. Теперь уже она смотрит на меня с сочувствием.

— Ну давай уже, поедим, — неловко улыбаюсь ей, желая поскорее сменить тему разговора. — Я, если честно, просто дико голодная.

— Давай, — улыбается она мне и откусывает ещё один малюсенький кусочек от своего сэндвича.

Я же кусаю свой от души, забивая до отказа рот. Девчонка, наблюдая за мной, издаёт сдавленный смешок, я смущённо улыбаюсь ей, активно работая челюстями, а потом мы обе, как по команде, затихаем, потому что из глубины дома слышатся тяжёлые мужские шаги.

Выражение лица девчонки мгновенно меняется. Становится таким очаровательно испуганным, точно как у нашкодившего щенка, и я едва сдерживаю улыбку, глядя на неё. Но когда шаги приближаются, и на кухне вспыхивает яркий свет — желание улыбаться сразу пропадает. Теперь уже и я сама чувствую себя трусливой собачонкой.

Не проходит и пяти секунд, как нас обнаруживают прямо на месте преступления, и мы с мелкой одновременно вжимаем головы в плечи.

— И что вы тут делаете? — раздаётся суровый голос Баженова, от которого у меня по спине бегут ледяные мурашки.

Непроизвольно плотнее запахиваю халат на груди, который, как назло, разошёлся слишком сильно, и от его взгляда не ускользает это.

А девчонка растягивает губы в виноватой улыбке.

— Да мы просто болтали тут с Алёной, пап.

— А ну быстро марш в кровать, Мила, — грозно командует он, глядя на дочь в упор.

Девчонка тяжело вздыхает и демонстративно закатывает глаза.

— Ну ладно, спокойной ночи, — недовольно бросает она мне, поднимаясь с пола. Поправляет свою пижаму, и горделиво уходит с кухни, громко шлепая тапочками по полу, безжалостно бросая меня наедине со своим отцом.

Вскоре её шаги затихают, Баженов переводит свой убийственный взгляд на меня, а я внезапно так робею под ним, что даже не могу заставить себя подняться или хотя бы что-то сказать.

— О чем вы говорили? — сухо интересуется он.

— Просто болтали. Ничего такого, — все же заставляю себя посмотреть ему в глаза, и натыкаюсь на ледяной, прожигающий душу взгляд.

— Ещё раз заговоришь с ней, или даже просто подойдёшь, — зловеще тихо предупреждает он. — Вылетишь из моего дома, пропахав носом землю. Ты меня поняла?

— Поняла, — отвечаю внезапно осипшим голосом. Во рту становится сухо, как в пустыне сахаре. А изнутри снова начинает нарастать эта противная дрожь.

— Иди в свою спальню.

На это я просто молча киваю, опустив взгляд.

Он не дожидается, когда я брошусь выполнять его приказ, разворачивается и уходит прочь. Но я все же нахожу в себе силы встать, и даже осмеливаюсь окликнуть его.

— Константин… Владимирович.

Он замирает, но не оборачивается, лишь слегка поворачивает голову в мою сторону.

— Как Николай? — спрашиваю, затаив дыхание.

— Жить будет, — отвечает он после недолгой паузы.

И на душе сразу становится так легко. Несмотря даже на весь этот треш, что происходит с моей жизнью.

— А что будет со мной? — осмеливаюсь спросить. Даже если не ответит, я смогу хоть что-нибудь понять для себя из его реакции.

Но Баженов все же снисходит до того, чтобы обернуться и посмотреть на меня.

— В каком смысле?

— Почему я здесь?

— Хочешь уйти? Вали, — бесстрастно предлагает он.

— Нет, я не хочу. То есть, я понимаю, что меня убьют, если уйду.

— Понимаешь? Надо же, — он холодно усмехается. — А я уж думал совсем все плохо.

Проигнорировав его колкость, в большей степени, потому что она заслуженная, решаюсь задать вопрос, который волнует сейчас больше всего остального.

— Ты же не просто так помогаешь мне? Что от меня требуется взамен?

Взгляд мужчины снова становиться серьезным и острым, как нож.

— Сидеть тихо и не отсвечивать. От дочери моей держаться на максимальном расстоянии. По возможности не попадаться мне на глаза.

Смотрю на него и жду. Жду чего-то ещё. Ведь не может это быть весь список его требований. А как же минет? Анальный секс? Неужели в этом отношении я больше его не интересую? Или он просто считает это само собой разумеющимися вещами. Но Баженов больше так ничего и не произносит, и я понимаю, что ждать бессмысленно.

— Поняла, — тихо отвечаю, едва разлепив пересохшие губы.

— Раз поняла, иди спать, — сухо бросает он и уходит. И на этот раз я уже не решаюсь его остановить.