32

Уже третьи сутки подряд я не могу спать. Не могу вообще ничего делать — ни есть, ни разговаривать, ни даже дышать нормально…

Он так и не пришёл ко мне. Ни в первый день, ни во второй. Ни сегодня. Я не видела его с тех самых пор, как он унес на руках Милу из того подвала. И третий день схожу с ума, одна в своей комнате. Только Елена заходит иногда, интересуется моим самочувствием, да приносит еду, которую я не ем. И ещё врач приходил в самый первый день, и сегодня снова, но я не позволила ему себя осмотреть. Сказала, что не нуждаюсь в этом, что я в полном порядке.

И пусть это чистой воды враньё, ведь порядком мое состояние не назовешь даже с большой натяжкой, но обычный врач все равно ничем не смог бы мне помочь. Разве что психотерапевт… Да и он вряд ли поможет. Все, что мне сейчас нужно — это поговорить с ним. Но он не приходит.

И это убивает меня. Даже больше, чем картина развороченной головы Жанны, каждый раз возникающая перед глазами, стоит мне прикрыть их даже на непродолжительное время. Не знаю, почему она преследует меня, ведь мне нисколько не жаль эту тварь, она заслужила смерть в полной мере. Но мысль о том, что на ее месте могла оказаться Мила, каждый раз заставляет сердце болезненно сжиматься в груди. Представляю, какого ее отцу. Наверное, он ненавидит меня. Я бы на его месте ненавидела. Презирала бы.

Да я итак презираю… Саму себя. Не знаю, смогу ли когда-нибудь справиться с этим, простить себе такую ужасную ошибку.

Я, может, и смогу, но он точно вряд ли простит. Казалось бы, какое мне до этого дело? Все, что меня должно сейчас волновать, это — сдержит ли он своё обещание и поможет ли улететь в Цюрих? И это волнует меня, очень волнует, потому что находиться в его доме — у меня больше нет сил. Убраться отсюда как можно дальше — вот все, о чем я сейчас мечтаю.

Скорее начать новую жизнь, скорее забыть все, как страшный сон, и никогда в жизни больше не возвращаться в Россию.

Только пойти к нему и попросить об этом — не хватает смелости. Даже просто взглянуть ему в глаза — страшно.

Не знаю, как я смогу пережить это, как справлюсь. Но сама первая к нему точно ни за что не пойду. Не смогу, не посмею.

Остается только ждать и молиться, чтобы эта пытка скорее закончилась.

Дверь в ванной починили, и я очень много времени провожу именно там. Пытаюсь отмыть от себя несуществующую грязь, которая в моем болезненном воображении въелась мне под кожу. Иногда сижу у раскрытого настежь окна. С того самого дня погода изменилась, и теперь каждый день идёт дождь. Воздух, наполненный озоном, успокаивает меня на время. Но стоит спрыгнуть с подоконника, как весь кошмар повторяется снова.

Я бы, наверное, сидела вот так у окна всю ночь, слушала, как капли дождя барабанят по листьям деревьев, но бессонница измотала меня настолько, что сил на это попросту не осталось. Приходится лечь в постель и ждать, что вселенная смилостивится надо мной, и позволит сознанию провалиться в полноценный сон хотя бы на несколько часов. Иначе я просто сойду с ума.

Но вместо того, чтобы вырубиться от сокрушительной усталости, я продолжаю лежать и глупо пялиться в потолок.

Наверное, это мое наказание за все то плохое, что я сделала в этой жизни.

Ни минуты спасительного забвения. Ни секунды.

Не знаю, сколько времени проходит в попытках уснуть, когда я вдруг слышу, как в дверь моей спальни кто-то тихонько скребется. Сначала решаю, что мне показалось, когда-то давно я где-то читала, что от продолжительной бессонницы могут начаться галлюцинации, но звук повторяется снова, и я понимаю, что он вполне реален.

А потом вдруг дверь спальни приоткрывается, и лишь каким-то чудом я не ору в голос от страха, а лишь подскакиваю на кровати.

— Алена, ты здесь? — раздаётся негромкий шёпот, в котором я узнаю Милу, и с облегчением выдыхаю.

— Здесь, — отвечаю так же, шёпотом. — Ты меня напугала.

— Прости, — чуть громче отзывается девочка, входя в комнату и прикрывая за собой дверь. — Можно к тебе? Папа куда-то уехал, а я не могу уснуть одна.

— Конечно, Мил. Заходи.

Девочка бодро шлепает через спальню босыми ногами и забирается ко мне на постель, усаживаясь рядом поверх одеяла.

— Прости, что разбудила тебя, — виновато вздыхает она. — Но я теперь совсем не могу спать одна. И не только спать… Папе пришлось уехать сегодня, и он просил Лену посидеть со мной, но мне неуютно в присутствии посторонних. Папа говорит, надо поработать с психологом, но я не хочу. Я же не псих. Просто время нужно, и это пройдет.

— Глупенькая, психологи с психами и не работают. Ты путаешь с психиатрами. А психологи как раз помогают психически здоровым людям справиться со своими страхами и переживаниями.

— А ты работала с психологом?

— Нет. Но ты подсказала мне эту идею. Думаю, мне это необходимо…

Мила вдруг меняется в лице и снова становится такой взрослой, что я в очередной раз испытываю от этой перемены неловкость.

— Ален, я ведь так и не сказала тебе спасибо, за то, что ты приехала тогда за мной, не побоялась, — с сожалением произносит она, отчего моя неловкость только усиливается.

— Ну что ты, малыш. Это я должна просить у тебя прощения за то, что тебе пришлось это все пережить по моей вине.

— Папа сказал, что ты не виновата.

Сердце в груди пропускает удар. Он говорил с дочерью обо мне?

— Правда?

— Да, он сказал, что ты так же, как и я, стала жертвой злоумышленников.

— Так и сказал?

— Да.

Меня буквально бросает в жар, и справиться с этим волнением никак не выходит.

— Значит, он не злится на меня…

— Не думаю, — серьезно отвечает девочка. — Папа никогда не злится без повода.

С моих губ непроизвольно срывается горькая усмешка. Как раз в этом случае повод у него есть. И он более, чем серьёзный.

— А ты? — пытаюсь улыбнуться Миле, но, кажется, это выходит у меня слишком жалко. — Не держишь на меня зла?

— Конечно, нет, — качает она головой, и почему-то опускает взгляд. — Наоборот. Папа сказал, что если бы не ты, ему было бы сложнее меня найти. И, может быть, он вообще не смог бы. А на самом деле, это я во всем виновата, Ален. Я ведь сама обманула охрану, и сбежала от них, чтобы погулять с друзьями в парке без надзора. Мне надоело все время быть под присмотром, как маленькой. Я думала, что папа сильно перегибает с этим…

Я печально улыбаюсь девочке и широко расставляю руки для объятий, в которые она тут же бросается, чтобы доверчиво прижаться ко мне.

— Не вини себя во всем, малыш, — тихо прошу ее, ласково поглаживая по голове. — Все мы порой совершаем ошибки. Самое главное, сделать правильные выводы и больше не наступать на те же грабли.

— Вряд ли после такого я рискну ещё раз сбежать от охраны, — невесело усмехается девочка.

— Вот и правильно, — снова непроизвольно улыбаюсь я, и впервые за эти три дня, чувствую себя невероятно легко. — А зачем ты летала в Китай? — быстро меняю тему, только чтобы не разрыдаться от этого потрясающего чувства. — Я слышала, на какую-то олимпиаду?

— Да, на международную олимпиаду по химии.

— Ого, ничего себе! Значит, любишь химию?

— Не то что бы очень сильно, но я шарю в ней. А вообще мне больше нравится физика…

— Я думала, ты ещё маленькая, чтобы изучать такие предметы.

Мила возмущённо и очень смешно закатывает глаза:

— Вообще-то мне скоро пятнадцать.

— А по тебе и не скажешь.

— Алена, я ведь и обидеться могу.

Мы оживлённо болтаем обо всем на свете, смеёмся, и на какое-то время я напрочь забываю обо всем, что разъедало меня изнутри все эти дни. Чувствую себя так, будто я тоже снова беззаботная школьница, весёлая, открытая, добрая… Умеющая радоваться жизни.

Мила смогла сотворить настоящее чудо, и меньше всего на свете мне хочется ее отпускать от себя куда бы то ни было. Я понимаю, что ее отец скоро должен вернуться домой, и, скорее всего, первым делом он заглянет к ней, а когда не обнаружит, будет искать и волноваться. Хочу напомнить Миле об этом, ведь было бы кощунством после всего, что случилось, снова заставлять его переживать, но не успеваю.

Мы лежим на спинах рядом друг с другом и громко хохочем над очередной шуткой, когда дверь спальни раскрывается, вспыхивает яркий свет люстры, и мы обе как по команде садимся, чтобы увидеть на пороге комнаты её отца.

— Веселитесь? — ледяным тоном интересуется он, просканировав окружающую обстановку взглядом.

— Пап, я не могла уснуть одна, и решила побыть с Алёной, пока ты не вернёшься, — виновато улыбается Мила.

— Я уже понял, — холодно отзывается он. — Иди в свою комнату, я сейчас подойду.

— Спокойной ночи, — девочка поворачивается ко мне и дарит ласковую улыбку, а потом совершенно неожиданно чмокает в щеку.

От неожиданности и тут же накрываю место её поцелуя ладошкой, и не могу сдержать растроганную улыбку.

— Спокойной ночи, Мил.

Она ловко соскакивает с постели, подбегает к отцу и так же легко целует его, а потом скрываться в тёмном коридоре.

Когда ее шаги затихают, я заставляю себя оторвать взгляд от собственных рук и посмотреть на Баженова. Он по-прежнему стоит в дверном проёме неподвижной скалой, и взгляд, тяжёлый, жёсткий, застыл на моем лице, вызывая волну неконтролируемого смятения.

— Тебя насиловали? — внезапно спрашивает он, и это вопрос бьет наотмашь в грудную клетку, заставляя сердце дрогнуть и болезненно сжаться.

Вся лёгкость, все светлые эмоции, что зародились во мне во время общения с Милой, стремительно растворяются в воздухе, не оставляя после себя и следа. В груди снова поселяется невыносимая тяжесть, от которой я уже просто смертельно устала…

— Нет, — тихо отзываюсь я, уводя в сторону взгляд. — То есть, я не знаю. Пока я была в сознании, точно нет.

— Почему не дала врачу себя осмотреть?

Я молчу. Не знаю, что ответить на этот вопрос. Ведь это действительно очень глупо так безответственно относится к своему здоровью. Но как сказать ему, что мне ничего не нужно было, пока не увижу его? Как объяснить, что простой разговор с ним был для меня намного важнее всего остального?

— Завтра утром поедешь в больницу, — безапелляционно заявляет он, так и не дождавшись моего ответа.

Прикрываю глаза и несколько раз согласно киваю.

Он медлит несколько секунд, а потом я понимаю, чувствую, что собирается уйти. Больше не сказав ни слова. Я не жду его прощения, но хотя бы что-то, хоть один взгляд, который позволил бы мне спокойно дышать. Мысленно прошу его об этом, умоляю… Но нет. Ничего подобного давать мне он не собирается. Он действительно хочет уйти. Разворачивается и делает шаг.

— Прости меня, — шепчу ему в спину с глазами полными слез, едва осмелившись вновь поднять их на него.

Он замирает на мгновение. Потом оборачивается и смотрит на меня. Смотрит, но молчит.

— Прости меня за все, — снова шепчу, потому что боюсь, что голос выдаст слезы, которые стоят в глазах, но с такого расстояния он вряд ли может видеть их.

И знаю, что не ответит он ничего. Не простит. Слишком это все. Я слишком виновата. Ведь его дочь действительно могли убить.

И понимаю, что больше не вынесу этого давящего на психику чувства вины. Что не могу больше терпеть его, что с ума сойду, если это будет продолжаться дольше.

Костя медленно проходит в комнату и садится на край моей кровати. Смотрит на меня задумчиво, будто хочет сказать что-то, но мне вдруг становится невыносимо страшно это услышать. Так страшно, что хочется сжаться до размеров молекулы, исчезнуть…

— Могу я попросить тебя? — нервно произношу, подавив судорожный вздох.

— Конечно, — отзывается он, и, кажется, будто его голос звучит чуточку мягче, чем прежде.

— Я бы хотела улететь в Цюрих как можно быстрее. Ты поможешь мне? Я понимаю, что не имею права просить тебя об этом, но… больше просить мне некого.

Его взгляд тяжелеет, челюсть плотно сжимается, и мне окончательно хочется провалиться под землю. Наверное, все же лучше было молчать. Ведь я и, правда, не имею никакого права…

— Твоими документами уже занимаются, — сухо произносит он, спасая от самого настоящего приступа паники. — Сможешь улететь в ближайшие дни.

— Спасибо… — выдыхаю с облегчением.

Он ничего не отвечает. Встаёт и выходит из комнаты.