Глава 48

Шёл третий час томительного ожидания. Весь кофе выпит, все бутерброды с колбасой съедены. Одна группа журналистов играет в карты, вторая смотрит фильм на ноутбуке, третья перемывает косточки общим знакомым. Я тру затёкшую шею и зеваю. Ночь была бессонной, а Ярослав ненасытным.

— Закончили, — в пресс-центр для российских журналистов вбегает сотрудник президентской пресс-службы.

Все тут же подрываются с мест — бросают карты, фильмы, сплетни — хватают в руки диктофоны и бегут за спешащим по коридору сотрудником пресс-службы.

Первыми из зала вываливают китайцы. Они никому из нас не интересны. А вот следом выходят министр энергетики, министр финансов, министр экономики и руководитель фонда инвестиций.

Журналисты мигом рассредотачиваются между министрами. Глава Минэнерго не очень словоохотлив, бросает пару слов и убегает. Остаются министр финансов и Ярослав. Они оба стоят перед группами журналистов и отвечают на их вопросы.

Несколько секунд я перевожу взгляд с одного на другого, решая, к кому подойти.

Ни к кому. Ломакин стремительно направляется к лифтам, и я мчусь за ним.

Бросаю взгляд через плечо на Яра: его облепили со всех сторон, и он меня не видит.

Отлично.

— Глеб, — зову.

Он оборачивается.

— О, привет! — выглядит слегка удивленным.

Нажимает кнопку вызова лифта.

— Как все прошло? — решаю приступить сразу к делу.

— Нормально. Ну, как мы и думали.

— Обсуждали приватизацию наших нефтяных госкомпаний?

— Да.

— И как?

— Никольский там сейчас рассказывает.

— Он рассказывает про «взаимовыгодное сотрудничество, кооперацию и синергию», но никак не про то, о чем на самом деле были переговоры.

Ломакин хмыкает. Противненько так.

— Так ты расскажешь мне?

— Приходи сегодня вечером на наше мероприятие. Поговорим.

Открываются дверцы лифта, и Глеб заходит в кабинку.

Разочарованно вздохнув, я возвращаюсь обратно. Никольский как раз закончил пресс-подход и направляется в мою сторону. Но с ним его протокольщик и личный помощник, поэтому Ярослав лишь с улыбкой подмигивает мне, проходя мимо.

Это еще не конец моего рабочего дня, хотя стрелка часов неминуемо приближается к 18:00. Вечеринка Ломакина в 20:00. Я стараюсь быстро собрать репортаж из тех крох, которые были сказаны в официальной части президентской программы. Дописывать статью мне приходится уже в отеле. Наконец-то отправив Яне материал из разряда «Россия и Китай договорились о сотрудничестве», я начинаю собираться на вечеринку.

Надо что-то строгое и элегантное, не вульгарное. Я решаю не надевать платье, в котором играла в бильярд. Вместо него выбираю черный приталенный комбинезон. Он с открытыми плечами, поэтому сверху надеваю пиджак.

Делаю не очень броский макияж, волосы оставляю распущенными. Уже половина девятого вечера, Ярослав не пишет и не звонит, чему я очень рада. Не хочу что-то врать ему по телефону.

Внимательно посмотрев на гугл-карте путь до отеля, в котором пройдет тусовка, выхожу из своей гостиницы. Через десять минут я уже в нужном месте.

Это не менее шикарный отель, чем тот, в котором я живу. На входе показываю пригласительный в телефоне и попадаю внутрь. Вечеринка проходит в ресторане у лобби в формате фуршета. Я беру в руки стакан с апельсиновым соком и протискиваюсь сквозь толпу.

Людей много, китайцы тоже есть. Но несмотря на громкую музыку, до моих ушей доходит преимущественно русская речь, а не китайская. Здесь довольно темно, как и полагается на таких мероприятиях, но мне все равно удается разглядеть среди присутствующих пару журналистов.

Пробрались-таки мои конкуренты. Батурин из «Новостника» уже беседует с какимто мужиком в костюме. Я его не знаю, за что корю себя. На этом мероприятии ведь собраны все нужные мне люди, а я тупо могу не узнать кого-то из них в лицо.

Тут и Зубахина из газеты «Комсомолец». Пока стоит в одиночестве и внимательно оглядывает всех присутствующих. Замечает меня, слегка кивает и тут же теряет ко мне интерес. Ну да, это не тот случай, когда журналисты будут сбиваться в кучку и чесать языком. Сюда пришли охотиться за эксклюзивами.

Наконец-то я вижу Ломакина. Он заходит в ресторан в компании двух китайцев. К ним тут же подходят несколько русских мужиков. Они смеются, увлеченно разговаривают и выглядят крайне расслабленными.

Я осторожно пробираюсь к Глебу. Он не видит меня, продолжая и дальше вести оживленную беседу. До меня доносятся обрывки его фраз на чистом английском, но уловить суть разговора не получается.

Минут через десять его собеседники начинают отвлекаться на других проходящих мимо знакомых. Я пользуюсь тем, что он не на долго остался один, и тут же подхожу.

— Привет, — растягиваю губы в самой слащавой улыбке, какой только могу.

— О, привет, — бегло окидывает меня взглядом. — Как дела?

— Нормально. Отличное мероприятие.

Мы стоим у барной стойки, и я облокачиваюсь на нее одной рукой.

— Я вижу у тебя хорошее настроение, — говорю. — Сегодня был удачный день?

Ломакин смеется.

— Ну, смотря с какой стороны посмотреть.

Мне кажется, или он не очень хочет вываливать инфу?

— В любом случае, поводов для грусти нет, — констатирую.

— У меня точно нет.

— А у министра экономики? — вскидываю бровь.

Ломакин снова противно смеется, чем очень раздражает меня.

— Это ты можешь у него напрямую спросить. Я так понял, вы общаетесь?

Как можно безразличнее, пожимаю плечами.

— Брала у него интервью один раз.

— Я читал. Были очень хорошие вопросы и совершенно пустые ответы.

— Его в тот день только назначили. Не о чем еще говорить было, — почему-то слегка заступаюсь за Никольского.

— Зачем тогда давать интервью?

А в этом Ломакин прав.

— Наверное, чтобы развеять домыслы вокруг своего назначения.

— Я тебя умоляю, какие домыслы? Все и так знают, что Саныч посадил в это кресло своего человека.

А вот это уже интересно. Я инстинктивно напрягаюсь.

— Саныч — это Валентин Александрович? Министр финансов?

— Да.

— Он лоббировал назначение Никольского?

— Да, он.

— Зачем ему было отпускать своего сотрудника, который наверняка очень хорошо работал?

— Чтобы посадить в Минэк своего человека. Ну там много факторов совпало одновременно. Захотели молодого министра со свежим взглядом на экономику, который подготовит план реформ к выборам. Стали искать, кого. Ну, Саныч и подсунул своего воспитанника.

И перешел этим самым дорогу тебе, да, Глеб?

Но вслух, конечно, не говорю. В моей памяти свежи слова Ярослава о том, что министром экономики должен был стать Ломакин, но Никольский помешал ему.

— Не завидую Никольскому, — продолжает. — Он ведь теперь Санычу по гроб жизни обязан за такую карьеру. А Саныч с должников всегда берет с процентами.

Подношу к губам бокал с соком и делаю небольшой глоток. Мне нужно разговаривать с Ломакиным, как со старым приятелем. Расслабленно, не давя вопросами. Хотя он не дурак и прекрасно понимает, что мне от него нужно.

— И как же Никольский будет отдавать долг? — ставлю стакан на деревянную стойку.

А у самой уже сердце тарабанит быстро-быстро. Неужели Ломакин мне и правда все выложит? От злости или от обиды на Ярослава. Впрочем, какая мне разница, какие у него мотивы?

— Наверно, запихнет в свои реформы парочку идей Саныча.

— Например?

— Пока еще непонятно, что именно войдет в документ Никольского. Он его только готовит.

— А когда ожидается финальная версия документа?

Ломакин задумывается.

— Ну, если выборы в марте, то, наверно, до конца декабря. Док ведь еще должен будет пройти согласования в администрации президента прежде, чем ляжет на стол к главе государства. Ну и если все будет нормально и президент переизберется, то после выборов будут оглашены реформы и начнется их реализация.

— Но почему реформы будут оглашены после выборов? Президент же должен пойти с какой-то программой?

Я задаю вопросы слишком резко и тут же прикусываю язык. Важно не спугнуть Ломакина своим напором.

— Ты путаешь предвыборную программу и реальные реформы. Предвыборную программу готовят пиарщики и политтехнологи. Там, как обычно, будет за все хорошее и против всего плохого. А вот реальные реформы уже не факт, что будут за все хорошее.

— И какие же у Никольского идеи? — спрашиваю и задерживаю дыхание.

Ну же… Скажи мне…

— Как я уже говорил, дока еще нет. Никольский и его баба еще только пишут.

«Никольский и его баба» прилетает мне, как обухом по голове. Я во все глаза смотрю на Ломакина, пытаясь осознать услышанное. А он тем временем продолжает:

— Ну приватизация нефтяных госкомпаний там должна быть. Сегодня вот обсуждали с китайцами. Потенциально им интересно, но мы вряд ли продадим китайцам долю. Но прощупали спрос. Он есть, и это хорошо. Ну и еще в доке что-то должно быть. Приватизация — это лишь один из пунктов, и далеко не самый главный.

— Какая баба? — хриплю.

— Что?

— Ты сказал, Никольский пишет док со своей бабой.

— А, Самойлова, зам его.

— Разве они вместе?

— Понятия не имею, но она везде с ним таскается.

Я слегка трясу головой, пытаясь прогнать неприятные мысли. Хватаюсь за стакан с соком и залпом его осушаю.

Спокойно, спокойно. Ломакин просто так выразился. Да, конечно, он же не может знать про личную жизнь Ярослава. И хорошо, что не знает. А то бы я тут не стояла.

— А когда док будет готов, его увидят только в администрации президента? — осторожно уточняю.

— Нет, он пройдет по всем ведомствам. Администрация будет финальной точкой.

— Но тогда ведь высока вероятность его утечки, — замечаю. — Разве президентские реформы могут быть обнародованы раньше времени?

— На доке будет гриф секретности. Но а если все-таки куда-то сольется, то я не завидую Никольскому, — на этих словах Ломакин снова смеется.

Я понимаю, что сейчас Глеб мне больше ничего не скажет. Не потому что не хочет, как раз очень даже хочет насолить Ярославу, а потому что ничего не знает. Документа еще нет. Но до конца декабря остается не так уж и много времени.

— Глеб, — переминаюсь с ноги на ногу, испытывая легкое волнение.

Ломакин смотрит на меня, вопросительно выгнув бровь.

— Мы могли бы с тобой как-нибудь поужинать в Москве?

Опять смеется.

— С такой прекрасной девушкой, как ты, с удовольствием!

— Тогда спишемся… А я уже пойду.

— Приятного вечера, — и он сам ко мне наклоняется и целует в щеку. — Мое имя ведь нигде не будет фигурировать? — спрашивает на ухо.

— Конечно. Я не раскрываю своих источников.

Его рука опускается на мою талию и слегка поглаживает, отчего по телу проходит неприятная волна раздражения, и мне хочется поежиться.

— Увидимся в Москве, Алена.

Ломакин уходит от меня в глубь ресторана, а я тороплюсь вытереть щеку после его губ. Появляется дикое желание умыться с мылом.

Напоследок еще раз оглядываюсь по сторонам. Батурин из «Новостника» отжимает замминистра энергетики. Зубахина из «Комсомольца» тоже с кем-то разговаривает. Ее собеседник стоит ко мне спиной, поэтому не могу узнать, кто это.

Завтра предстоит еще один тяжелый рабочий день, а потом семичасовой перелет в Москву, поэтому я решаю уйти с вечеринки. Вряд ли мне здесь кто-то скажет больше Глеба.

Уже в номере, забираясь в кровать, я получаю сообщение от Ярослава.

«Я только освободился и еду в отель. Ты где?»

Несколько секунд раздумываю, что ему ответить.

«Ложусь спать. Очень устала».

«Ладно. Спокойной ночи. Целую тебя».

«И я тебя».

Завожу будильник на раннее утро и с чувством того, что все делаю правильно, проваливаюсь в сон.