Глава 70

Это Ирина. У меня моментально гора с плеч падает, но тут же вырастает новая — когда я вижу ее холодный взгляд с укором.

— Привет, — цедит мне, закрывая за собой дверь на замок. — Как ты тут?

На ней черное пальто с капюшоном. Ирина неспешно снимает верхнюю одежду и сапоги на каблуках. Достает из обувницы тапочки.

— Нормально, — выдыхаю.

Я сажусь на диване и тут же принимаю защитную позу, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. Самойлова оглядывает гостиную и кухонную зону. Затем подходит к чайнику и нажимает кнопку.

— Тебе всего хватает? Или что-то нужно докупить? — спрашивает, стоя ко мне спиной. Берет из шкафчика две кружки и забрасывает в них пакетики чая.

— Все есть, ничего не надо.

Вру. Мне нужно сменное белье, свои средства личной гигиены и домашняя одежда. Потому что на мне сейчас леггинсы хозяйки яхты, которые стоят больше, чем моя зарплата, и из-за этого мне ужасно стыдно. И так я тут на всем готовом, еще и в чужой одежде.

Но сказать об этом Ирине язык не поворачивается. Она ставит на стол две кружки с чаем. Очевидно, это приглашение к чаепитию. Я пересаживаюсь с дивана на стул.

Самойлова опускает на стол свою объемную сумку и расстегивает молнию.

— Это тебе на память, — кладет передо мной три газеты. — Твое журналистское сообщество очень мощно встало на твою защиту. Я не знала, что у вас так.

Я беру в руки три газеты — свои «Вести», а также двух главных конкурентов — и пялюсь на первые полосы во все глаза. Несколько секунд просто не могу поверить в то, что вижу.

Три крупнейшие федеральные газеты России вышли с одинаковыми первыми полосами. А именно с огромными надписями:

«Я/МЫ АЛЕНА ДОБРОВА».

А внизу подпись:

«Вчера было возбуждено уголовное дело по подозрению в сбыте наркотиков против журналиста Алены Добровой. Ее объявили в федеральный розыск. Появление самого уголовного дела против Алены вызывает много вопросов, в том числе к соблюдению законов в стране силовыми структурами. А раз так, произвол и беззаконие могут коснуться каждого. Мы требуем честного и справедливого расследования всех обстоятельств дела».

— Что это? — только и могу вымолвить, продолжая переводить недоуменный взгляд с одной газеты на другую.

— Ты не знаешь разве? — удивляется Самойлова.

— Откуда я могу знать? Я никуда не выходила с яхты.

— А телевизор не включала? — кивает в сторону плазмы на стене.

— Нет…

— Так ты совсем ничего не знаешь?? — выпучивает и без того огромные синие глазища.

— Нет…

— Понятно, — хмыкает. — Ну, все твое журналистское сообщество встало на дыбы и устроило настоящий скандал. Никто из твоих коллег не поверил, что ты занимаешься сбытом наркотиков. Твоя газета и еще две вышли с одинаковыми первыми полосами. Глава Союза журналистов России написал открытое письмо президенту с требованием разобраться во всех обстоятельствах дела. Вчера в центре Москвы прошли пикеты в твою поддержку. На завтра запланирован митинг в твою честь. «Я/Мы Алена Доброва» уже на всех футболках и толстовках. Я уже молчу о том, что в соцсетях все поголовно поставили аватарки «Я/Мы Алена Доброва».

Я чувствую, как моя челюсть медленно отвисает.

— Включи телевизор, ты там по всем каналам.

И не дожидаясь от меня ответа, Ирина берет пульт и включает плазму.

«Алена — блестящий журналист! — на экране первого попавшегося телеканала я вижу главного редактора своей газеты. — Просто невозможно поверить, что у нее дома могла быть обнаружена нарколаборатория. Все это уголовное дело вызывает очень много вопросов, в том числе и к правоохранительным органам. Например, они официально сказали, что уже давно занимались разработкой Алены и знали, что она якобы продает наркотики. Тогда непонятно, как Алена могла быть допущена в президентский пул. Все журналисты перед попаданием в президентский пул проходят тщательную проверку Федеральной службой безопасности. Как мог быть допущен к президенту журналист, который находится в разработке у правоохранительных органов по подозрению в сбыте наркотиков? Это невозможно, это исключено. Мы требуем честного расследования возникновения данного уголовного дела».

Ира переключает на другие новостные каналы и везде то же самое. Главный редактор моей газеты, Яна, Паша, знакомые журналисты из других изданий, глава Союза журналистов России и независимые эксперты в один голос утверждают: в президентский пул не может быть допущен человек, который находится в разработке у правоохранительных органов. Некоторые из выступающих, например, Яна и Паша еще добавляют от себя оценочные суждения: «Мы хорошо знаем Алену и ни за что не поверим в это. Она замечательная и самая лучшая». Что-то в этом роде.

Чем дольше я смотрю, тем сильнее глаза наливаются слезами. И впервые за последние дни это слезы радости и гордости. За моих коллег, за мою газету, за мою профессию. Что они не поверили в обвинения против меня, что встали на мою защиту таким большим, мощным фронтом. В новостях также показывают пикеты, о которых упомянула Ира. Десятки журналистов вышли на улицы с плакатами. А на завтра действительно запланирован митинг, в котором примут участие не только журналисты, но и обычные люди тоже.

— Силовики крупно облажались с тобой, — выносит вердикт Ирина.

Я не смотрю на нее, я продолжаю смотреть на экран, где главный редактор конкурирующей газеты крайне эмоционально требует расследовать обстоятельства возникновения уголовного дела против меня.

— Боже, я просто не могу поверить, что меня так защищают мои…

Я осекаюсь, не зная, что добавить после слова «мои». Мои кто? Коллеги? После того, что я сейчас увидела, слово «коллеги» кажется слишком холодным.

— Угу… Я не знала, что у вас такое братство.

Братство. Вот это хорошее слово. Я никогда не применяла его по отношению к журналистской тусовке, но, пожалуй, оно подходит.

В журналистике все друг друга знают. Это связано с тем, что в России не так уж и много СМИ, рынок федеральной прессы очень узкий, и журналисты мигрируют между одними и теми же изданиями по кругу. Плюс мы постоянно видимся на прессконференциях, форумах, вместе ездим в командировки.

Взять хотя бы ту же поездку в Китай. Журналисты летели одним бортом, жили в одной гостинице. И так все время во всех поездках. Мы не забываем о том, что мы конкуренты, но в какой-то момент помимо конкуренции изданий возникает простая человеческая дружба.

И то, что я вижу сейчас на экране телевизора, больше не дает мне сомневаться в правильности выбора профессии.

— Знаешь, а у нас, чиновников, не так, — в мысли вклинивается голос Ирины. — Если бы у меня дома нашли нарколабораторию, хрен бы какой чиновник за меня вписался. Наоборот, свои же стали бы еще больше меня топить и подливать масла в огонь. Кто-нибудь обязательно бы приврал, что видел меня на работе обдолбанной.

Я выключаю телевизор (хотя, признаться честно, мне хочется смотреть еще и еще) и поворачиваюсь корпусом к Ирине.

— И что теперь?

Чай уже подостыл, и я делаю небольшой глоток. Самойлова пожимает плечами.

— Не знаю. Твоя журналистская тусовка, конечно, мощно выступила, но поможет ли это в борьбе с силовиками? Ярослав землю роет, чтобы вытащить тебя.

При одном упоминании его имени внутри все начинает трепетать.

— Как он?

— Не знаю, Ярик не говорит мне ничего. Но его целыми днями нет в министерстве, и я понятия не имею, где он пропадает.

— А ты? За тобой нет слежки?

— Как выяснилось, нет. Только телефон прослушивают. Но к тебе я все равно ехала со всеми мерами предосторожности. Так что не переживай.

— Я не переживаю. Спасибо, что навестила. Мне тут очень одиноко и грустно.

Повисает тяжелое молчание. Я снова чувствую укор Ирины.

— Ты злишься на меня за ту статью про реформы, да? — догадываюсь.

— Ты очень крупно меня подставила, Алена. Ладно меня, ты подставила Ярослава.

С шумом выпускаю воздух из легких. Об этом я тоже думала, пока томилась в одиночестве на яхте. Написала бы я ту статью сейчас, зная, чем все закончится, зная, что Ярослав сочтет ее безоговорочным предательством и оставит меня?

Взгляд опускается на три газеты на столе с моим именем на первых полосах.

— Это моя работа, — отвечаю, помедлив. — Почему я должна жертвовать своей работой в угоду работе Ярослава? Потому что работа министра важнее работы журналиста? Или потому что положено, чтобы женщина жертвовала собой ради мужика? Я правда не понимаю, Ир.

— Женщина не должна жертвовать собой ради мужика! — категорично заявляет.

— Тогда почему я не должна была писать ту статью?

Самойлова молчит.

— Просто потому, что я вам той статьей насолила, вот и все, да?

— Понимаешь, Алена, одно дело насолить кому-то постороннему, а другое дело насолить любимому человеку. Чувствуешь разницу?

— То есть, ты бы на моем месте не написала статью? Ты бы на моем месте отказалась от собственного карьерного продвижения ради благополучия карьеры твоего мужчины, я правильно понимаю?

Ирина снова молчит. Ей явно не нравится то, что я спрашиваю.

— Почему ты не замужем? — с языка срывается вопрос, который меня давно интересует.

Самойлова дергается от него, как от кипятка.

— А почему я должна быть замужем?

— Ты умная и красивая.

Ирина фыркает.

— Вот потому и не замужем. Слишком умная и слишком красивая. Была бы поглупее и пострашнее, уже бы второго родила и мучилась бы токсикозом из-за третьего.

Я прыскаю от смеха, но уже через несколько секунд он начинает стихать.

Меня осеняет догадка, и по телу тут же прокатывается ледяной ужас.

— Что с тобой? — настороженно уточняет Ирина.

Я вцепилась пальцами в кружку и смотрю в одну точку на стене перед собой, пытаясь вспомнить, когда у меня последний раз были месячные.