Глава 2

Я искал ее долго, почти полгода. После того как получил весть от умершего друга, я и подумать не мог, что случилось за это время с его дочерью. Да и вообще, что все так изменится за какие-то несколько лет в моей жизни.

Меня тогда ранили, и я ушел в запас, а потом и вовсе уволился с военной врачебной службы. После ранения устроился в частную клинику хирургом-травматологом. Не бедствовал, уровень жизни довольно приличный. И сейчас только обещание старому другу заставило меня приехать в этот нищий и богом забытый район. И письмо, в котором друг завещал мне свою дочь. Как оказалось, не мою, а Митьки.

Дом, к которому я подъехал, был настолько старый, что казалось, держится на честном слове, и тронь хотя бы один кирпич, остальные все посыпятся, замуровав под собой своих жильцов. Хотя те, кто жили здесь, явно не были заинтересованы в улучшении своих условий. Окна на первом этаже разбиты почти во всех квартирах, заляпаны кое-как кусками фанеры, заткнуты старым тряпьем.

Второй этаж развалюхи выглядел сносно, почти во всех окнах стекла были целые, но зато крыша кое-где явно протекала. Я видел зияющие щели в шифере, когда сюда подъезжал.

Двухэтажный барак неизвестно какой постройки на окраине Москвы. Я и не думал, что в таких домах еще живут люди. Именно здесь сейчас должна была находиться моя подопечная, которую мне завещал мой бывший боевой товарищ-врач, назначив меня опекуном для своей дочери.

Я помню Конфетку совсем девчонкой, которую любил дразнить и дергать за пшеничного цвета косички. Тогда семья Агачевых жила в хорошем доме, престижном районе. Из детей была только дочь, так как жена Димы не могла больше родить ребенка. Однако им хватало и этого. В этой семье всегда были улыбки, веселье, счастье лилось рекой.

Мы с Митькой служили врачами-хирургами по контракту, зависали в горячих точках порой надолго. Когда он получал командировку и ехал домой, то я оставался по месту службы. Мне ехать особо было не к кому. Мать уже умерла, отца не стало, когда я был еще маленьким. Братьев и сестер не имел. Митька стал моей семьей и братом. Иногда я ездил с ним, останавливался у них дома на пару недель, а затем в своей одинокой запыленной квартире.

Лет десять назад Митя уволился с военной службы, и мы как-то растеряли контакт. Вначале созванивались, потом всё реже и реже. Позже я уехал надолго, был почти без связи. Вернулся через пару лет, а друга уже не нашел. Дом был продан, и где старые хозяева, новые не знали. Искать я особо не стал, ушел на новый контракт, уехал из страны в Сирию, и как-то само собой получилось, что подзабыл про друга. Не до этого было. В горячей точке, когда у тебя на глазах каждый день обрывается чья-то жизнь, невольно отстаешь от всего мирского.

Сейчас я осторожно вошел в загаженный подъезд, стараясь не наступать на кучи мусора и сомнительного вида лужи. Пообещал себе, что выкину новые ботинки после этого, и, стараясь не дышать зловонным воздухом, поднялся на второй этаж. Внутренне боялся, что деревянная лестница подо мной рухнет. Все же я немаленького роста и довольно внушительный дяденька.

Постучался в первую же дверь, надеясь, что именно здесь находится квартира номер три, но мне никто не ответил. Дверь была чуть приоткрыта, и я вошел, замечая старый дощатый пол с рассохшимися досками, но чистый. Стены беленые, и уже кое-где видны трещины от оседающего дома.

В коридоре довольно темно, но привычка старого военного мигом среагировала на чье-то присутствие. Еще бы мгновение, и мне в бок уперлась заточка, но я перехватил тонкую кисть нападающего. Заломил за спину и нагнул почти к полу.

— Пусти, гандон! — женское шипение вызвало усмешку на моих губах, и я ослабил хватку.

Тонкая заточка выпала из сжатого кулачка, ударившись о доски пола. Чуть расслабился, за что тут же получил по самой болевой точке у мужчины. Девица оказалась довольно шустрой, вывернулась в моих руках как уж и зафигачила худой, но довольно твердой коленкой мне в пах.

В глазах запрыгали черные точки, а зубы сами собой сжались от боли. Хорошо, что у меня отработаны реакции, иначе ударил бы в ответ, едва сдерживая желание согнуться от боли.

Девчонка дернулась было к выходу, но я каким-то чудом ухватил ее за длинный хвост, притянул к себе. Согнул руку, удерживая за тонкую шею, прижал к себе худую спину. Вдохнул запах, который редко сейчас можно почувствовать от девушки. Вместо духов от нее пахло цветочным мылом или гелем для душа.

— Поговорим или дальше будешь брыкаться? — зарычал ей в ушко, сдувая прядь волос с лица.

— Козел, — пропыхтела незнакомка. — Пусти, иначе хуже будет.

— А что может быть хуже? — усмехнулся я.

— Сейчас узнаешь, — прошипела она и вдруг как заорет во всю силу своих легких. — Молоток! Молоток! Иди сюда, меня убивают!