Глава 5

Клубочек с проросшей на нем Грибой прокладывать путь отказался окончательно. Пришлось доставать карту, припрятанную за пазуху, и пытаться выстроить маршрут самой. – Мы здесь, – ткнула пальцем я в место, обозначенное как гриб и внизу перекрещенные кости. – А значит, если пойти по вот этой дороге, то мы придем… Я провела тонким пальцем по бересте, прослеживая извилистую тропку, пока не уткнулась в схематично нарисованную куриную голову. – В курятник? – озадаченно спросил Елисей. – Откуда в лесу курятник? – Куры, – совершенно неожиданно заговорил клубок, – от латинского Gallus gallus, самец – пету́х, птенцы – цыпля́та, – самая многочисленная и распространенная домашняя птица, а в XXI веке – самый многочисленный на Земле вид птиц. Разводят их ради мяса и яиц, кроме того, от них получают перо и пух. Все удивленно вытаращились на отечественную разработку, Вихрь даже в руках потряс, отчего Гриба еще крепче вцепилась в нити и завопила: – Не трепыхать меня! Не трогать! Иначе не буду помогать! – Ишь, ты, – почесал затылок Финист. – Вот же глюкануло душу колобковую от грибов. Двадцать первый век, чего придумал. Таких и чисел-то нет. – Числа есть, – мрачно выдала я. – Просто ты им не обучен. Но на клубок покосилась с подозрениями. Что-то смутно знакомое затронули во мне его неуместные реплики. Впрочем, не до этого мне было сейчас. – Вихрь, ты эти места знаешь. Что еще за куриная голова впереди? Тот едва заметно улыбнулся, так что только кончики губ приподнялись. Что-то светлое проступило в его загадочных чертах лица. – Избушка моей прабабки, – ответил он. – Старая, на курьих ножках. Как царь Додон, дед твой, программу реновации запустил, она ж в новый терем поближе к заповедным лесам переехала. А прежняя изба, поди, гнить осталась, там, где и стояла. У тебя карта каких годов? Я пожала плечами. Когда бересту рисовали, художник даже грамоте был не обучен, не то что цифрам и летоисчислению. Нарисовал грибы и курицу – и то славно. А клубки навигации уже позже изобрели. – Тогда нечего рассиживаться. По коням и в путь! – бодро воскликнула я. – А обед? – непонимающе поднял на меня голову Финист. – После поляны обещали привал. – Без обеда, – оборвала я. – И так времени достаточно потеряли. Как кони устанут, так и остановимся. Просто плотнее поужинаем. Лица моих спутников омрачились, Финист явно приготовился возражать, а вот Вихрь просто пожал плечами: – Царевна права. Чем дальше продвинемся, тем лучше. Кто знает, что нас ждет впереди, и где еще мы задержимся. С мужчиной никто спорить не стал. – Шовинисты, – пробубнила я себе под нос, понимая, что, если бы не мой статус, меня бы в этом походе даже за человека не посчитали. Теперь впереди двигался Вихрь, как единственный, кто более-менее знал дорогу, да еще и к избушке собственной прабабки. У него же в руках остался и клубочек с Грибой. Этих двоих он спрятал в котомку, привязанную к поклаже лошади. И время от времени оттуда доносился какой-то бубнеж. То и дело душа колобка вступала в полемику с представительницей царства грибов. – Я от бабушки ушел, я от дедушки… – Закрой свои сусеки, хлебобулочное. Раздражает! – огрызалась Гриба. – Сусеки – это закрома, – начинал монотонно клубочек, словно справочник зачитывал, – отгороженное место в зернохранилище или амбаре для ссыпания зерна или муки. А вот мои спутники ехали молча. Обстановка как-то все больше сама по себе накалялась. Из леса то и дело начинали раздаваться странные звуки. То скрипы сухих деревьев, то волчий вой, то уханье совы, то душераздирающие завывания. Первым не выдержал князь Елисей. – Давайте лучину поярче сделаем? Я где-то слышал, что нечисть боится яркого света. Лучина все еще была у Финиста, который ехал за Вихрем, освещая в большей степени спину егеря, чем путь впереди. – Плохая идея, – донесся голос внука Яги. – Нечисть очень даже любит свет. Бывало, выйдешь летом к озерцу, а там кикиморы да лешие брюхо на солнышке греют. Из-за этой лучины вокруг нас сейчас и вьются… всякие. – Всякие? – оглядываясь по сторонам, с опаской уточнил Елисей. – А можно поподробнее? Вихрь пожал плечами. – А я почем знаю. Всякое оно на то и всякое – пока на свет не вылезет, до тех пор как кот в мешке. – Кот в мешке, – из котомки донесся бубнеж клубка-колобка. – Принцип неопределенности Шредингера… Опять что-то неистовое завозилось в моей душе. Непознанное. По какой-то причине я понимала часть всей тарабарщины, которую нес колобок. Ох, уж эти чудо-умельцы местные. Обновили, называется, прошивку зарубежную. – Тогда, может, стоит лучину погасить? – предложила я. – Если на нее летит всякое? Вихрь на мгновение остановился и даже обернулся, посмотрев на меня с выражением некоторого уважения, а после с каким-то презрением на наших спутников. – Мысль, конечно, здравая, но боюсь, совсем без света кони точно собьются с пути. Да и как бы кто в штанишки не наложил. – Это ты нас оскорбил сейчас? – гневно начал Иван-царевич. – Тогда гаси немедленно лучину. Я покажу, кто тут в штанишки еще наложит! Я вновь закатила глаза к небу, мой взгляд буквально потерялся среди еловых вершин, таких густых, что даже не верилось. Лишь только крошечными клочками проступали части небосвода, подернутые сумеречными облаками. – Не будем тогда ничего гасить, – постановила я. – Идем вперед, а если кто-то нападет, тогда я вновь применю магию. – Одной статуей больше, одной меньше, – пробормотал Финист Ясный Сокол. Я недобро зыркнула на него, Сокол тут же примолк. Сам по себе статуей стать он не боялся, а вот одно письмо Марьюшке, когда мы вернемся, и его судьба была предрешена. Мы двинулись дальше, казалось бы, в полной тишине, но мой обостренный слух нет-нет да доносил до меня тихие перешептывания двух закадычных друзей – Ивана да Елисея. – А ты замечал, что она очень даже ничего? – узнала я голос Елисея. – Кто? – без особого интереса спросил Иван. – Царевна Змеина. Я чуть с лошади не свалилась от такого поворота, закашлялся и Иван позади. – Змеина? Или ты имеешь в виду, что она очень даже ничего в том смысле, что ничего красивого в ней нет? Мои руки сжались на поводьях особенно сильно, я сцепила зубы. Не впервые меня обсуждали, не впервые оскорбляли. Впрочем, я и сама обычно старательно поддерживала эту легенду. А вот Елисей продолжал шептать. – Внешность не главное. Она явно умна, сильна, – принялся он перечислять мои очевидные достоинства. – Магия впечатляет. Ты же видел, как она этого Гельмута легко в мрамор превратила. Фух – и все! Не баба, а каменная стена! – На этом достоинства закончились, – резюмировал царевич. – Но ты явно к чему-то клонишь, я только не пойму к чему. А я вот прекрасно понимала, но мне хотелось услышать. – Ну как же, – деловито начал Елисей. – Вот смотри, царь Гвидон явно надеется на то, что из похода дочурка вернется уже с женихом, а лучше с мужем. Так? – Ну, – согласился Иван. – А еще лучше, если две дочурки будут с женихами. Логично? – Согласен. – Дальше проще. Горыныча Змеина сделает статуей, и на сердце Василисы останется только два претендента. Гельмута ведь с нами нет, а Вихрь и Финист даже не конкуренты. Так что остаемся ты да я! – Василису не трожь, она моя! – резко возбудился царевич. – Да что ты, что ты, – принялся успокаивать его друг. – Даже не собирался. Василису можешь оставить себе. А мне Змеина к сердцу пришлась. Так и бьется, как воробушек. Едва только взгляну на нее, так сразу трепыхается сердечко и куда-то ниже уходит. У меня аж во рту пересохло от таких признаний. Хотелось обернуться, чтобы посмотреть в лицо Елисею. Вдруг там окажется ехидная улыбка. Но если я обернусь, значит, точно выдам, что подслушивала. Я еще крепче сцепила зубы, в душе поселились странные эмоции. Смешанные, словно буря перевернула в душе кадушку с чувствами. С одной стороны, меня вроде бы оскорбили. И даже поделили. А с другой, совершенно неожиданно, я услышала, что кому-то понравилась. Словно кто-то меня наконец смог рассмотреть за неприглядной внешностью. Это было странное ощущение, неизвестное мне до этих пор. Я хотела еще послушать, о чем эти двое говорят, но внезапный порыв ветра едва не снес меня с лошади. Вцепившись в поводья, я кое-как удержалась в седле. Между плотных деревьев пронесся смерч из снега и тут же стих. Позади раздался болезненный вскрик, и я обернулась. Тут же поняла, что мне еще повезло удержаться. Царевича Ивана с Елисеем снесло, и теперь оба торчали ногами вверх из сугробов. Пришлось спешиваться и бежать на помощь. Тем более что к несчастным так же спешил Финист. Вдвоем мы быстро вытащили царевича Ивана. – Это что такое было вообще? – осоловело моргал он, пытаясь отряхнуться. На его лице – губах, носу и ресницах – налипли крошечные снежинки-льдинки, делая его похожим на снеговика. – Понятия не имею, впервые такое вижу, – ответил Финист, помогая уже тащить Елисея. Этого несчастного в снег закатало особенно плотно, словно еще и сверху чем-то потопталось. – Здесь так бывает, – раздался неожиданно спокойный голос сверху. Это Вихрь, даже не собиравшийся слезать с коня, просто подъехал поближе и наблюдал, как мы возимся в снегу. – Атмосферные волнения. Иногда как налетит, как снесет… да в овраг. Я гневно на него зыркнула. Долго он в седле сидеть будет, а помочь? – Какой еще овраг? – все же спросила я. – Да тот, – Вихрь неопределенно махнул в чащу. – Глубокий, до самой Нави. Мы его как раз по кромке сейчас объезжаем. Я подозрительно уставилась на егеря. – На карте не было никакого оврага, да еще и до Нави. Откуда он взялся? Вихрь плечами пожал так спокойно, словно рассуждал про ромашки. – Бабка говорила, всегда он тут был. С сотворения мира. А вот то, что его на карте нет, ничего удивительно. Кто ж его на карте нарисует, если все кто овраг видел, в нем сгинули! Звучало здраво, за исключением одного раздражающего “но”: мы с Финистом все еще выковыривали Елисея из снега. – Отлично, с оврагом понятно. А теперь, может, слезешь и поможешь? – Зачем? – словно не понял моего вопроса Вихрь. – Я бы вот ничего не трогал на вашем месте. Пусть сам выбирается. Этот ваш царевич, княжич или как его там. Он, конечно, женоподобный слегка, тонковат, длинноват, но, чай, не девочка! Я зарычала. – Что значит зачем? Мы еще и суток не проехали, а у нас уже минус один спутник. И мне бы не хотелось терять второго. – Тоже мне проблема, – буркнул Вихрь, но все же стал спускаться. Так же нехотя он отогнал меня и Финиста, а заодно Ивана, который только под ногами путался. Внук Яги одной рукой ухватился за торчащее голенище Елисея и дернул, будто вполсилы, вверх. Словно репка из-под земли, наружу показалась замерзшая физиономия Елисея. Красная, а местами даже синяя. – Благодари царевну, – сквозь зубы прорычал Вихрь. – Так бы сам выбирался. На этом он отряхнул руки от снега и ретировался в сторону, пока остальные хлопотали вокруг. У Финиста обнаружился целебный жир, которым намазали подмерзшую морду Елисею, а у Ивана-царевича фляга с чем-то крепленым. Явно не вином. Елисей же растекался благодарностями в мой адрес, преданно заглядывал в глаза, зачем-то пытался хватать за руки и даже лез их лобызать. В ужасе я отдернула пальцы прочь. Этого мне еще не хватало! – Царевна, вы покраснели, – словно издеваясь, заметил Финист. – Кажется, боги начали слышать молитвы вашего батюшки. – Чтоб тебе Марьюшка язык оторвала, – огрызнулась я и тут же добавила: – И оторвет, я тебе гарантирую. И не только язык, если не заткнешься! Но Финиста явно ситуация веселила. Он хоть и умолк, но то и дело поглядывал то на меня, то на Елисея. – Ах, Змеинушка, как же раньше я не замечал в вас благородства девичьего, никакая краса не сравнится с добротой вашего сердца… – рассыпался тот, а я уже начинала жалеть, что не оставила его в сугробе. – Не знаю, о каком благородстве речь, а мне просто не хотелось писать потом похоронные письма вашему батюшке, – отшила я. – Объяснять, в каких лесах я потеряла его сына. Так что не придумывайте себе ничего лишнего, Елисей Берендеич. На этом я развернулась и ушла к своему коню. После этого мы еще несколько часов брели по лесу, пока лошади не начали подавать признаки усталости. – Привал, – постановил Вихрь. – Впереди будет хорошая поляна для ночлега. Остановимся там.