Глава 6. Духовная близость, или о семейных ценностях

— Диана Корвин спит с Кевином Ревенбрандтом! — радостно заявил Руперт Кост, влетев в начальственный кабинет.

Вольфгер едва не рыкнул на подчиненного, как строгая учительница в школе — «Выйди и зайди как следует!» — но вовремя себя одернул. Принесенные новости и впрямь стоили подобного эффектного появления. Вот только…

— Здраст-ти, мастер Алмия… — растерянно добавил сержант Кост, только сейчас заметив, что капитан в кабинете не один, и не иначе как от этой самой растерянности еще и простодушно добавил — А вы что здесь делаете?

— Благотворительностью занимаюсь, — процедила сквозь зубы госпожа старший эксперт, глядя на стражника испепеляюще. — Помощь оказываю сирым и убогим.

Ну, допустим, внеочередно осмотреть взятую стражей вместе с Алеманом «туфту» — со стороны сиятельной блондинки было и впрямь одолжением, она к отделению совсем по другому вопросу была прикреплена. Но что ж шипеть-то так? Сама ж согласилась!

— Докладывай по порядку, — приказал вервольф, пока бедолагу не заплевали ядом за клевету и оскорбления.

— Портретик, капитан! Не зря мы тогда рынок шерстили и художника мучили. Мы ж его вчера предъявили всем, как полагается…

— Как полагалось сделать позавчера, во время, собственно, допросов, — вставил Вольфгер, и сержант виновато пожал плечами — помним, знаем, виноваты, но исправились же!

— И сразу несколько человек сообщили, что видели похожего человека в обществе Кевина Ревенбрандта. И даже смогли имя назвать. Ну, чтобы отыскать его пришлось, конечно, повозиться чуток, но нашли! Он у Ревенбрандта кем-то вроде исполнителя для мелких, но не самых приятных поручений работает. Даже давить сильно не пришлось — стоило упомянуть дело государственной важности и пожизненную каторгу за соучастие, он сразу раскололся. Ни про какие артефакты знать не знает, ничего он горничной не подсовывал, он ее только припугнуть был должен… — Руперт ухмыльнулся, в явном предвкушении от дальнейших смачных новостей. — Шугануть и пригрозить, чтобы девица держала рот на замке, и об увиденном ни единой живой душе не сказала. А увиденным, собственно, и был…

Вольфгер против воли бросил взгляд на госпожу Алмию.

Та, забыв про фальшивки, сверкала на стражника гневным взглядом. И капитан мельком подумал — интересно, что злит ее больше: что ее подруга изменяет мужу, а она об этом узнала не от нее, или то, что это событие обсуждают в отделении стражи.

— Это возмутительно! — отрезала артефакторша, одним жестом ссыпав работу, фактически законченную уже, в отведенный для нее короб. — Я сейчас поеду к Диане и во всем…

— Извините, мастер, — капитан вынужден был коллегу перебить. — Но «к Диане» мы поедем вместе. И выяснять теперь уже буду я, а не вы. И Руперт, будь добр, отправь господину Ревенбрандту повестку с требованием явиться в участок сегодня во второй половине дня.

Путь к дому Корвинов показался капитану бесконечным. Мастер Алмия кипела возмущением. И нет, тут Вольфгер не угадал, злилась она не на Диану Корвин, и не на стражу, а на подручного Кевина Ревенбрандта, который посмел самым подлым образом оклеветать уважаемую представительницу уважаемого рода.

У них образцовая семья. Николас в Диане души не чает, на руках носит, любой каприз. Диана очень уважает мужа за предоставленную свободу. Он ее опора. Она бы ни-ког-да. Да они… да он… да она!

Лейт не совсем понимал, почему виноват подручный, а страдает он, но привычно списывал это на несправедливости судьбы. А мастера было даже немножко жалко — разочаровываться в близких дело крайне неприятное. Поэтому он честно смотрел на собеседницу, делая вид, что внимает, не торопясь ее разубеждать и пояснять очевидные истины. Зачем? Сейчас сама убедится.

Молча смотреть и не разглядывать было сложно. Но Вольфгер держался, как мог.

И духи сегодня были другие. Логично, конечно, ведь предыдущие-то все еще позавчера кончились! Но эти другие, вроде и не противные, все равно раздражали обоняние.

Не то, категорически не то…

— Хотите, мы заедем за вашим артефактом? Чтобы наверняка? — неожиданно для самого себя внес он предложение в этот монолог.

Зарубочку о том, что у госпожи эксперта имеется подобная вещица, он себе сделал сразу же, хоть и предпочел бы приберечь ее дляболее важных дел. Все же артефакты истины сложны как в производстве, так и в использовании. Они капризны, как избалованные девицы, это известно было даже далеким от артефакторного дела людям. Если эти люди, правда, работают в страже.

— Не раньше, чем через неделю-другую, — кисло отозвалась мастер. — У моего кольца очень малая емкость и подзарядить извне его нельзя, только дожидаться естественного восстановления заряда…

Вольфгер понимающе кивнул и снова созерцательно замолк.

— Капитан Лейт? Эва?

Диана Корвин встретила их в застекленной, заставленной тропическими цветам лоджии. Посередине стоял широкий восьмиугольный стол в восточном стиле, вокруг — тахты с яркими разноцветными подушками, а сама хозяйка дома возлегала на одной из них с книгой.

— А Николаса нет, он будет только поздно вечером.

— Мы к вам, — коротко бросил Вольфгер, и на лице женщины появилось несколько растерянное и — взволнованное — выражение.

— Что ж, присаживайтесь, — она указала на диванчики. — Угощайтесь, — еще один взмах в сторону огромной тарелки с фруктами.

Прежде, чем кто-либо успел хоть слово еще сказать, она звякнула в колокольчик и бросила мгновенно заглянувшему лакею:

— Кристофер, лимонад, пожалуйста.

— Не стоит… — попытался капитан, но его одарили взглядом, в котором явно читалось — вам, может, и не стоит, а подругу я обязана угостить.

Капитан только мысленно хмыкнул и опустился на предложенное сиденье. Тахта оказалась мягкой и неудобно низкой, возлегать на такой, может, и хорошо, а вот сидеть… Мастер Алмия же, в отличие от вервольфа, чувствовала себя вполне комфортно, скрестив ноги в щиколотках и слегка откинувшись на подушки.

Мысленно проклиная аристократический этикет, Лейт терпеливо дождался, пока дамам принесут затребованный лимонад, пока расставят на столе блюдечки с южными лакомствами, к которым, он был уверен, никто не притронется. И только когда за лакеем закрылась дверь, спросил:

— В каких отношениях вы состоите с Кевином Ревенбрандтом?

И тут госпожа Корвин выдала себя с головой. Ее глаза округлились, взгляд панически метнулся в сторону кузины в поисках поддержки и с немым вопросом. В кругах Вольфгера этот вопрос бы сформулировали: «Что за подстава?!» — но высший свет, пожалуй, выражался несколько иначе.

— О чем вы? — неубедительно спросила она, дрогнувшим голосом.

— Подручный Кевина Ревенбрандта по имени Клайв Ламарет дал показания. Нам известно о вашей связи.

Судя по всему, имя подручного ей было прекрасно знакомо, потому что дальше отпираться она не стала — вместо этого устало сложила руки на коленях и произнесла:

— Дрянной человечишко. И зачем только Кевин взял на службу такое ничтожество?

— Для грязных поручений, — любезно пояснил Лейт возвышенной даме. Он морально готовился к истерике с выкриками: «Это все клевета!» и требованиями немедленно покинуть этот дом, но Диана Корвин смогла его удивить.

— Кевин не убивал, — произнесла она внезапно, стиснув в пальцах непонятно откуда взявшийся в них платочек.

— Не убивал кого? — недоуменно переспросил Лейт, слегка потеряв нить промелькнувших в женской голове рассуждений.

— Ивонну, — с той же недоуменной интонацией пояснила Диана.

И до Вольфгера, наконец, дошло. Так вот чего госпожа Корвин так нервничать изволили после попытки ограбления! За любовничка-с переживали!

— Он обещал позаботиться о том, чтобы она не болтала лишнего, но он не убивал ее, я точно знаю!

Это дело все больше напоминало капитану заигранный котенком клубок, в котором мало того, что начала и конца не найти, так еще и при попытках потянуть за нить, чтобы распутать, он стягивается и запутывается только еще сильнее.

— Откуда вы это знаете? — терпеливо уточнил вервольф, пристально глядя на допрашиваемую.

— Он мне поклялся, — она сказала это и сама поморщилась, понимая, как глупо звучит фраза. — Нет, это все не так. Вы не понимаете.

В этом Вольфгер Лейт был с ней согласен — он пока что ничегошеньки не понимал.

— Николас прекрасный человек, и я признательна ему за все, что он сделал и делает для меня. Но я вышла за него без любви, считая, что это вовсе не обязательный атрибут счастливой жизни. И когда я встретила Кевина, я поняла, что ошибалась! Я знаю, что не должна была, но… это было сильнее нас обоих. Я безгранично ему доверяю и, полагаю, у меня есть на то основания!

Она шмыгала носом, и слезы блестели на ресницах, и платочек яростно терзался в тонких пальцах. Семейная драма во всем ее великолепии. Вольфгер против воли покосился на молчаливую Алмию и увидел, что лицо ее бесстрастно, как посмертная маска. О чем сейчас думала госпожа эксперт не смог бы, наверное, догадаться и ясновидящий.

Лирика вервольфу была неинтересна, но если даме для душевного равновесия и дальнейшего внятного ответа на вопросы нужно себя оправдать, то так тому и быть.

— Как давно вы вместе? — спросил он, когда путаный поток объяснений и заверений иссяк.

— Около года…

— Как давно вы знаете о том, что в кабинетном сейфе вашего мужа есть потайная ячейка и о том, что именно в ней хранится?

— Я не… — Диана, несмотря на растрепанность чувств наживку не заглотила, только покраснела чуть сильнее и отвела глаза. — Я не понимаю, о чем идет речь. И какое это вообще имеет отношение…

— Госпожа Корвин, — голос у капитана сделался тихим-тихим, но при этом предельно четким. Такие интонации вбивались в подкорку, проникали в мозг, подчиняли его, заставляя собеседника прислушиваться и внимать, — я прошу вас сейчас немного отвлечься от ваших глубоких душевных терзаний, которые, вне всякого сомнения, имеют место быть…

Вольфгер очень старался, чтобы в его голосе не прорезалось ни скепсиса, ни, упасите боги, насмешки. Только величайшее сочувствие к переживаниям многоуважаемой дамы. И, наверное, ему это все же удалось, потому что Диана Корвин по-прежнему смотрела на него слегка испуганно, а не оскорбленно.

— Я понимаю ваши переживания за господина Ревенбрандта, но вы тоже должны меня понять. Если он невиновен, то ему ничего и не угрожает. А чтобы я мог установить, кто виновен, а кто нет, я должен владеть полной и достоверной информацией. А те, кто эту информацию от меня пытаются скрыть, вызывают во мне не доверие, а подозрения. Вы понимаете?

На несколько мгновений в лоджии повисла тишина, взгляд госпожи Корвин метнулся с капитана на подругу — которая по странному стечению обстоятельств куда больше была сосредоточена на высоком стакане с лимонадом, чем на происходящем — потом обратно. И Вольфгер мог поклясться, что так же судорожно в хорошенькой голове метались мысли.

— Да, понимаю, — наконец произнесла она тихо и трагично, как будто собралась взойти на эшафот.

Вольфгер приободрился. Может быть, как женщина госпожа Корвин и не образчик благообразия, но хотя бы свидетель, дающий показания, из нее не такой уж и ужасный.

— Итак, как давно вы знаете о том, что хранится в потайной ячейке сейфа в кабинете вашего мужа?

Она пожала плечами.

— Почти сразу, как сейф появился в доме. После назначения на новую должность Николас заинтересовался потайными хранилищами и их устройством — даже меня расспрашивал, как тайники обустраивают на кораблях. Потом я несколько раз видела у мужа справочники по артефактам — еще злилась на него за то, что он бросает их в кабинете. Один раз даже унесла в библиотеку — но через пару дней она снова перекочевала к Николасу на стол. А потом ему внезапно понадобилось разломать кабинет, чтобы установить там чудо-сейф, да не абы какой, а от Макса Шантея за бешеные деньги. Очевидно было, что это для каких-то рабочих надобностей. А раз мне дан был доступ, но ничего рабочего я там не нашла, значит, наверняка была потайная ячейка…

Она отвлеклась от душевных терзаний, и теперь голос хозяйки дома звучал, как и раньше — со спокойным достоинством.

— Так что да, я знала, что у нас дома в большой секретности хранится артефакт, не принадлежащий Николасу лично, а связанный с его работой. Но что это за артефакт я, к слову, не имею ни малейшего представления и это абсолютнейшая правда! А что я попыталась это скрыть, — уязвленно заметила она, припомнив капитану намеки на вранье, — так это служебные секреты мужа, о которых мне знать не полагается. Я просто исходила из его интересов…

Просто идеальная жена, блюдущая интересы супруга. Добродетельная хранительница семейного очага…

— Но при чем здесь Кевин?

Капитан с некоторым трудом удерживал на лице сдержанно-заинтересованное выражение. Вервольфы издавна славились крайне нетерпимыми взглядами на супружескую неверность, да и в целом к семейным узам относились весьма трепетно.

— Вы случайно не рассказывали об этом господину Ревенбрандту? — поинтересовался он.

— О чем? О том, что у нас в доме хранится неизвестно что и невесть где? — иронично обронила Диана.

Быстро же она оправилась.

— Помилуйте, есть куда более интересные темы для разго… воров.

— О чем вы только что подумали, госпожа Корвин? — ухватился за эту запинку Лейт. — Пожалуйста, не пытайтесь снова лгать следствию — мы все равно всё узнаем, а вы только усугубите свое положение!

— Я… — молодая женщина слегка побледнела и снова принялась терзать несчастный платок. — Я… возможно, я упоминала, что Николас увлекся артефактами, — она облизнула было губы, но тут же попыталась взять себя в руки, взглянув на подругу в поисках поддержки.

Мастер Алмия сидела, полностью погруженная в свои мысли, вперив отстраненный и задумчивый взгляд в окно.

Диана Корвин, не найдя отклика, собралась с духом и продолжила.

— И я, вполне определенно, жаловалась Кевину, что из-за рабочих, устроивших ужасный беспорядок с этой стеной, пришлось менять обстановку в двух комнатах — в кабинете Николаса и в соседней с ним курительной комнате. И… да, кажется, я упоминала про сейф. Послушайте, но это же ничего не значит! Вы же сами понимаете — это полностью ничего не значащая информация!

Судя по отчаянной решимости, с которой она пыталась убедить в этом капитана, госпожа Корвин отлично понимала, что информация, на самом деле, более чем значащая. И убеждала в первую очередь себя.

— Скажите, почему в начале допроса вы сказали, что Кевин не убивал вашу служанку? У вас были основания его подозревать? Ивонна шантажировала вас, угрожая, что предаст огласке вашу связь? Вымогала деньги? Или не у вас, а у него?

— Нет, что вы! Нет, ничего подобного не было! Ивонна, она, мне кажется, сама испугалась, когда наткнулась на нас, она вообще ничего не сказала и уж тем более не… Просто… Просто я так боялась, что она расскажет все Николасу… Я места себе не находила, и Кевин сказал, что всё уладит, и чтобы я не волновалась, а через неделю Ивонна… Ивонну…

Она прижала ладонь ко рту и глубоко задышала, в повлажневших глазах плескалось отчаяние.

Очень драматично. К сожалению, к драме у бесчувственного вервольфа выработался стойкий иммунитет.

— Пожалуйста, не говорите мужу, — попросила Диана Корвин, уронив бессильные руки на колени. — Я… Он… Господи, я не смогу смотреть ему в глаза...

— Прошу прощения, госпожа Корвин, но интересы следствия не позволят нам скрыть столь важную информацию, — с вежливым сочувствием в голосе, но непреклонным тоном отозвался капитан, напрочь отказываясь принимать во внимание чужую душевную тонкость.

Дальнейший допрос это подтвердил: наплевав на жизненную трагедию свидетельницы, капитан продолжил задавать свои ужасные, бесчувственные вопросы — как часто и где они с Кевином Ревенбрандтом встречались, часто ли он бывал в этом доме, как часто его сопровождали и бывал ли среди этих сопровождающих господин с портрета, ныне установленный как Клайв Ламарет.

Из ответов на эти многочисленные вопросы выходило, что Кевину Ревенбрандту было бы проще подсадить зачарованную булавку любовнице и изъять артефакт с куда меньшим шумом… Хотя, если госпожа Корвин защищена от ментального воздействия…

— Скажите, вы носите какие-то защиты магического рода? — не стал откладывать вопрос в долгий ящик вервольф.

— Что, простите?.. — растерялась Диана.

А вот мастер Алмия явно всё поняла — по крайней мере, взгляд, который она бросила на кузину вроде бы вскользь и мимоходом, был очень характерным.

Отчетливо профессиональным.

— Нет, зачем мне? — устало отозвалась госпожа Корвин. — Только сережки закляты против мигрени, и всё…

Мастер Алмия опустила ресницы, подтверждая эти слова.

Хорошо все-таки работать в паре с мастером-артефактором! Еще бы ее кольцо-детектор истины не так долго заряжалось — и вовсе цены бы ей не было!

— И еще, — добавила Диана, — когда я покидаю дом, то надеваю защитный кулон. Там мелочи — дурной глаз, сезонная простуда, еще какая-то ерунда вроде мелких инфекций… Когда я стала ходить на верфи, Николас настоял, чтобы я непременно его носила — все же разнорабочие, рядом порт, там и сырость, и недобрые люди… А теперь я привыкла и без него не выхожу. К тому же, кулон нейтральный и подходит к любому образу. Есть еще кольцо из этого же гарнитура, но его я ношу реже…

Капитан с мастером переглянулись.

Впрочем, если Кевин знал об особенностях булавки, то мог просто пожалеть любовницу.

В этом проклятом богами деле никак не желала появляться ясность!

А когда простой бедный вервольф и блистательная госпожа старший эксперт собрались уходить, оставив гостеприимную хозяйку на обставленной в восточном стиле веранде в компании недопитого лимонада, Алмия вдруг спохватилась.

— Извините, капитан, мне надо… Подождите одну минуту, пожалуйста, — не договорив, что именно надо, она развернулась назад и мягко прикрыла за собой дверь.

Капитан послушно прислонился к стене и приготовился ждать: о чем бы ни собиралась поговорить Элисавифа Алмия с подругой — зная женщин, минуточкой это явно не ограничится.

Он не собирался подслушивать, но мастер, пребывая в растрепанных чувствах, очевидно, неплотно прикрыла дверь.

— Скажи, Диана, как ты могла? — голос старшего эксперта казался спокойным, но чувствовалось в нем что-то… Усталость? Грусть? Недоумение?

Она не обвиняла родственницу. Она действительно хотела понять — как та могла.

— Да что бы ты понимала! — внезапно вспылила госпожа Корвин. — Ты же всю жизнь решала за себя сама, тебя никогда не принуждали — как же, единственная дочь, единственная внучка, единственная племянница! Первая девочка в роду за десяток поколений! Хочешь быть артефактором — пожалуйста, решила заниматься исследованиями — разумеется, желаешь служить в управлении — вот тебе должность заместителя главы отдела! Тебе все всегда давалось на золотом подносе!

— А тебе, значит, все трудами? — тихо и едко уточнила мастер. — Ты-то у нас сирота без роду, без племени, некому было всё на золотом подносе подать!

— А я — одна из многих, — ожесточенным шепотом ответила Диана.

Несмотря на драму и накал, скандалили дамы тихо — вот что значит воспитание! И в пылу сведения счетов не забыли, что следует держать лицо и не оповещать о случившемся катаклизме слуг и примкнувшего к ним капитана Лейта.

Вервольф хмыкнул. Надо будет все же намекнуть мастеру, что слух у него хоть и не собачий, но все же много тоньше, чем у людей.

Или не надо.

— Да что говорить! — все больше распалялась Диана Корвин. — Даже когда ты отказалась от помолвки с Кевином, тебе слова не сказали! Хочешь выбрать супруга сама — пожалуйста! Не хочешь идти замуж — ах, какая безделица! Откуда тебе знать, каково это — когда ты всего лишь одна из многочисленных девиц Вардстон, и никого не интересует твое мнение, как ты хочешь жить и чем ты хочешь заниматься!

— Ах, какая драма! — едко отозвалась Алмия, и капитану показалось, что он слышит, как со змеиных клыков капает яд. — Обидели ее! Замуж силой выдали! Так что ж ты из дома не ушла? У тебя к тому времени профессия была — с голоду не померла бы! Так нет — тебе хотелось и рыбку съесть, и в воду не лезть!

— Начертателем?!

— А хоть бы и начертателем! Могла бы топнуть ногой — и фьють, свободна!

— Ты хоть представляешь, как сложно пробиться женщине-начертателю?!

— Представляю! Я, вообще-то, тоже женщина — если ты не заметила, женщина-эксперт. Вот только я не сижу в шикарном особняке, приобретенном на средства мужа, а мотаюсь по местам преступлений и дежурю по ночам наравне с мужчинами! Моими, между прочим, собственными подчиненными!

Мастер замолчала, пытаясь совладать с эмоциями. А когда справилась с собой и заговорила, то голос ее звучал ровно, без тени той бури, что только что бушевала.

— Дорогая, ты помнишь, какое условие у нас является необходимым для вступления в наследство? Вижу, помнишь. Моя мать просила деда, умоляла его, чтобы он позволил мне наследовать обычным порядком — девичья доля и приданое, положенное каждой девушке из приличной семьи. Разве можно было позволить, чтобы любимая дочь вынуждена была зарабатывать деньги?! Зачем ей равное с братьями право наследования, если ради него она должна будет и работать наравне с ними? Дед почти согласился. Я тогда ушла из дома. До окончания школы артефакторов было еще два года, и эти два года я перебивалась по подругам и жила на что придется. И землю зубами грызла, чтобы не вылететь из школы — с моими весьма скромными талантами бесплатное обучение мне не светило, а из двух оставшихся лет оплачен был только один. И не надо говорить мне, что я любимица, а за тебя все решили против воли. Ты сама сделала свой выбор, Диана. И… Если тебе так уж мил Кевин и постыл этот брак — ты могла потребовать развод. Николас бы уступил. Ему не нужна жена, которая смотрит на сторону.

Нельзя сказать, чтобы последние слова блондинка как-то особо выделила — все та же ровная, чуть холодноватая интонация. Но у капитана всё равно осталось ощущение, что она их выплюнула.

Поняв, что это конец беседы между нежными любящими кузинами, капитан оттолкнулся от стены.

Надо же, какие открываются подробности! Любопытные прям-таки...

Мастер Алмия вышла к Вольфгеру. И снова на лице самое что ни на есть привычно-обычное выражение лица — легкая надменность, непоколебимое чувство собственного достоинства. А все равно вервольфу показалось, что сейчас оно далось Элисавифе с некоторым трудом.

— Я вас подвезу, — произнесла она, когда оба спускались по лестнице — капитан снова, уже почти по привычке воспользовался экипажем дружественного управления, практично оставив стражевский — страже. — Но мне нужно в управление, я и так кучу времени потратила впустую.

Вольфгер мог бы сказать, что никто не заставлял уважаемого мастера ни являться для оценки камней, ни наносить визит Диане Корвин, но что-то подсказывало ему, что этот упрек нынче и не упрек вовсе. И злилась госпожа эксперт не на потраченное время.

— Благодарю, не стоит, — Вольфгер любезное приглашение отклонил. — У меня есть дело неподалеку, я вполне способен дойти дотуда пешком.

— Как знаете, — бросила Алмия и как-то рассеянно подала ему руку, забираясь в карету. — Всего доброго.

Кучер подобрал поводья, причмокнул, и экипаж тронулся по мостовой под бодрый цокот копыт.

Вервольф встряхнулся и зашагал в противоположном направлении. Городской морг и правда находился относительно неподалеку, но прежде, чем туда заявиться, Вольфгер планировал заглянуть еще в два важных места.

Первым важным местом была винная лавка. И последующий визит к патологоанатому был связан с ней напрямую.

— Чего ты от меня хочешь, Волле? — старик Кост в городском морге отработал больше, чем Вольфгер в целом таскал на плечах форму, а до того он гордо носил халат с кадуцеем в хирургическом покое первой градской больницы и имел моральное право на некоторые вольности.

К примеру — переиначить на свой заморский лад капитанское имя.

— Всё, что я имею тебе сказать — я укажу в отчете…

— Вот и хорошо, — согласился капитан. — А сейчас скажи предварительно, что думаешь — человеческим языком и с понятными деталями.

Бутылка из толстого, искристо-коричневого стекла стукнула о поверхность рабочего стола.

Две солидные, видавшие виды рюмки тут же стукнули о стол рядом с эргерским хмелем, а Вильф Кост отвернулся, покопался где-то в недрах шкафа и добыл оттуда бутерброды с ветчиной.

— Что тебе надо, Волле? — задумчиво щурясь на светляк магического освещения, задал вопрос после первой рюмки Вильф, — Спрашивай. — И откусил от бутерброда.

— Какое у тебя заключение? — Вольфгер последовал примеру опытного старшего коллеги, то есть — закусил бутербродом.

— Трансмуральный инфаркт задней стенки миокарда, — Кост меланхолично и вдумчиво жевал, щурился на источник подземного света и выглядел абсолютно безмятежным.

— Значит, естественная смерть? — уточнил капитан, деловито разливая хмель по стаканам — чисто символически, дно закрасить.

Старый Кост любил хороший алкоголь и терпеть не мог употреблять его в одиночку.

— Я этого не говорил, — отозвался патологоанатом. — Ну что ты льешь, как воруешь?!

— Извини, Вильф, но у меня сегодня еще дела.

— Волле-Волле, — ворчливо отметил старый врач — Работа тебя погубит, помяни мое слово! Завязывай с трудоголизмом — или он приведет тебя ко мне на стол куда раньше, чем отмерено вашими волчьими богами.

Вольфгер хмыкнул.

— Так что там с причиной смерти госпожи Аморелии Ревенбрандт?

— Трансмуральный инфаркт задней стенки миокарда, — покорно повторил старина Кост, но добавил к этому, — спровоцированный систематической передозировкой коргликона. Название вещества записать?

— Зачем мне его записывать? Когда понадобится — я в твоем отчете посмотрю, — проворчал капитан.

Что-то в последнее время коллеги из смежных ведомств сплошь и рядом считали необходимым ткнуть его носом в невежество в тех областях, где он выдающихся знаний демонстрировать и не планировал.

Старый хрыч довольно хехекнул и пояснил:

— Сердечное лекарство-то, Волле. Бывает растительного и алхимического происхождения, воздействие на организм я тебе подробно распишу — но в общем и целом могу сказать, что препаратик-то ей был в принципе показан. Сердечко у клиентки было слабое и нуждалось в лечении, но любое лекарство при несоблюдении дозировки — это яд.

— Угу… — задумался вервольф и замер над рюмками с наклоненной бутылкой, прокручивая в мыслях варианты.

Старина Вильф протянул руку и аккуратно, одним пальчиком, нажал на горлышко бутыли. Хмель послушно забулькал в рюмки.

Спохватившись, капитан торопливо отвел руку, но поздно — старый пройдоха успел «набулькать» в рюмки до краев. Укоризненно взглянув на провокатора, вервольф предположил:

— То есть наша старушка спала, начался приступ, она проснулась от боли, попыталась принять лекарство и не рассчитала дозу?

— Э, нет! — Кост одним глотком опорожнил свою стопку. — Препаратик-то накопительного действия! Если бы почтенная дама разом из горла махнула или вот, как мы с тобой, рюмку в себя опрокинула, была бы совсем другая картина при вскрытии. А так — вещество успело отложиться в сердечной мышце, что повлекло ее истончение, спровоцировавшее в результате инфаркт.

Капитан Лейт опрокинул в себя алкоголь, не забыв сделать недовольное лицо, долженствующее показать коллеге, как он, Лейт, не одобряет подобные провокации.

— То есть принимала она это лекарство не один день?

Ладно, боги с ним — обед на носу, метаболизм у вервольфов ускоренный, глядишь, пока доберется, пока обед, алкоголь и выветрится…

— Определенно. Причем не просто принимала — она принимала избыточную дозу. Точно тебе скажу, когда закончу, но от недели до четырех — в зависимости от состава препарата и наличия либо отсутствия магической составляющей. В этом смысле я очень рассчитываю на анализ содержимого желудка — если удастся установить, что именно из десятка аналогов она принимала, это здорово ускорит процесс…

Ну что ж, суицид можно исключить — убивают себя совершенно иначе. Что остается? Неосторожное обращение с лекарствами? Отравление? Некомпетентность целителя?

— То есть, — задумчиво произнес Вольфгер, ненавязчиво отодвигая от увлекшегося (либо попросту охамевшего) коллеги свою рюмку, — Либо госпожа Ревенбрандт игнорировала назначения, либо ее целитель попросту коновал?

— Не сказал бы, — отозвался Вильф. — Помимо медикаментозного лечения, имеются также и следы магических манипуляций целительского характера. Вполне грамотная работа, на коновала отнюдь не похоже.

— Госпожа Ревенбрандт год тому, как сменила домашнего доктора, — задумчиво оповестил патологоанатома капитан.

— У, за год следы развеялись бы! — заверил коллега, вкушая бутерброд. — Это точно новый целитель. Кстати, как зовут?

— А тебе зачем?

— Да парень-то весьма хорош! У меня в последнее время сердечко что-то пошаливать стало, к кому попало идти не хочется — а результаты работы этого доктора я, по крайней мере, видел…

— Угу, на прозекторском столе, — буркнул вервольф.

— Так все там будем, — философски отозвался старый товарищ.

— И то так. Только на этого доктора нашего с тобой жалованья не хватит, — капитан припомнил дорогую оправу, костюм от хорошего портного, сидящий на докторе, как влитой.

— На здоровье, Волле, экономить нельзя! — назидательно изрек Вильф и негромко пробормотал, — Нет, но парень мне определенно нравится. Аккуратист! Тонкое воздействие, очень точное! Талант!

Вервольф обреченно вгрызся в свой бутерброд.

Для ребят, стукнутых кадуцеем, вообще были характерны специфический взгляд на жизнь, цинизм и чернушный юмор…

— Вильф, — попросил капитан, когда все рабочие темы вроде как были исчерпаны, а с нерабочими не позволял грядущий допрос Кевина Ревенбрандта.

— Что? — отозвался Кроста.

И глаза широко открыл. И брови приподнял. Удивление изобразил, значит.

— Давай, Вильф, — хмыкнул вервольф.

Кост изобразил недоумение — брови свел домиком, губы собрал гузкой. В глазах — работа мысли. Мол, что же вы можете от меня хотеть, дорогой коллега?!

Лицедей доморощенный!

— Вильф, мне сейчас допрашивать сложную персону, из старых семейств. Он явится со сворой адвокатов, и они повиснут на мне, как собаки на медведе. Не хватало мне еще алкогольного запаха, чтобы они потом в жалобах строчили, что капитан стражи находился в непотребном состоянии, валялся на полу и пил эргерское из горла прямо во время допроса.

Патологоанатом сдался и начал расстегивать рукава рубашки, чтобы не мешали.

— Стул переставь от стола и садись спиной ко мне.

Вильф Кост, целитель милостью богов, двадцать лет проработал в Лидийском градском госпитале, и таких хирургов нужно было еще поискать. И даже после того, как его целительский дар выгорел — а такое бывает порой с врачами, которые отдают больным больше, чем могут отдать, и бывает чаще, чем думается то обывателям — не ушел из больницы, а перебрался с верхних этажей госпиталя в подвальные, где и по сей день обретался, сменив пациентов с больных на покойных.

Остатков магических способностей на это хватало. Как и на то, чтобы иной раз подлечить кого из коллег по мелочи. Чаще всего, по странному стечению обстоятельств, справляться приходилось с легкой алкогольной интоксикацией, и достиг Вильф Кост в этом немалых высот, как и, считай, во всем, за что брался, справляясь с «отравлением» меньше, чем за пару минут.

— Я все лишнее через почки вывел, — вторгся в мысли волка ворчливый голос патологоанатома. — Где туалет — знаешь!

Домой капитан Лейт возвращался поздно, уставший и голодный.

Рабочий день изрядно затянулся. Кевин Ревенбрандт действительно прибыл на допрос в сопровождении адвоката, и хоть был этот адвокат всего один, зато такой, что упомянутая в разговоре с Костом свора ему в подметки не годилась. В результате допрос затянулся и превратился в пытку — причем отнюдь не для этого холеного засранца, а для представителей стражи. И каждое слово приходилось тянуть из него клещами. К сожалению, не в прямом смысле, а в переносном.

При мысли о клещах капитан мечтательно зажмурился — ах, как бы они ему нынче пригодились! Он даже согласен был бы не драть этому хлыщу ими ногти, а просто и бесхитростно засунуть… Куда придется, словом.

Вервольф сморгнул кровожадные мечтания и откинулся на сиденье экипажа.

Карету пришлось брать наемную — потому что, пока капитан сидел, зарывшись в гору бумаг, пытаясь уменьшить ее до приемлемых размеров и разобрать хотя бы самые срочные, служебная карета уехала по служебным делам, не имея больше возможности дожидаться капитанского окончания рабочего дня.

А когда капитан все-таки сбежал с работы, с трудом подавив желание поджечь и кабинет, и все управление вместе с ним, пришлось заехать еще в одно место — эти дела уже были не рабочие, а личные. И в другой день капитан наплевал бы на всё, и поехал бы домой — но сегодня там его ждали. Заказ был сделан днем, перед визитом к Косту, к тому же он сам всё это затеял — и пришлось ехать через силу.

Визит получился целиком приятный и прошел к обоюдному удовольствию — хотя Лейта и утыкали колкостями, как подушечку для иголок, но это дело привычное и обычное. Зато теперь в руках у капитана покоился небольшой, но вполне увесистый сверток, и это — как, в общем-то, и воспоминания о визите и остротах — заставляло вервольфа улыбаться.

Бросив монету извозчику, капитан Лейт вошел в подъезд.

Время, конечно, уже не слишком приличествующее визитам, но спать мастер вроде бы еще не должна. Ладно, он поднимется, но звонить не будет, а негромко постучит — и если Алмия не откроет, значит она отдыхает или занята, и тогда он тревожить ее не будет, а просто тихо уйдет.

Придя к такому компромиссу с собственным воспитанием, вервольф пропустил свою площадку (слава богам, сегодня ее никто не поливал, и, кстати, надо бы купить новый коврик) и поднялся на этаж выше.

Извинится за поздний визит, сделает, что собирался, и уйдет.

Мастер открыла, стоило ему только коснуться двери костяшками пальцев. С трудом удержав порыв отшатнуться, капитан собрался было привести в исполнение свой нехитрый план, но госпожа старший эксперт сердито перебила его.

— Сколько можно ждать? Я уже сама собиралась к вам идти. Заходите.

Несколько опешивший от такого заявления капитан проглотил заготовленные слова и послушно вошел.

Алмия выглядела… Раздраженной.

Браслеты печатницы на тонких запястьях, домашний свитер со странными рукавами — слишком широкими у основания плеча и плавно сужающимися до нормального размера к манжетам, хмурые серые глаза, недовольный рот и слегка встрепанное платиновое каре...

И отдельной статьей — брюки. Отчетливо дамские брюки, обрисовывающие что надо и что надо подчеркивающие.

Смерть рассудку, а не брюки.

— Нет, не разувайтесь, у меня вашего размера тапочек нет, — вклинился в его мысли голос гостеприимной хозяйки, которая, к счастью, не подозревала, о чем сейчас думает ее гость.

Гость покорно вздохнул и прошел в квартиру вслед за госпожой старшим экспертом в обуви — раз уж не разуваться и тапочек у нее нет.

Неизвестно, куда Алмия собиралась вести его изначально — но, сделав пару шагов, она вдруг остановилась и, развернувшись, смерила капитана подозрительным взглядом.

— Вы что, со службы?

Прикинув, что крюк с заездом к одной колючей особе, чтобы забрать заказ, не считается, Вольфгер честно ответил:

— Практически...

Смерив недоумевающего вервольфа взглядом, мастер круто сменила курс и повела гостя в столовую.

— Присаживайтесь! — и с этими словами она исчезла в направлении кухни, стукая каблуками домашних туфель. А вернулась с подносом. Салфетки, приборы и — выбивающаяся из образа деталь — этническая керамика вместо белоснежного фарфора. Стол, сервированный на двоих — и снова отступление от правил. Ведь, следуя им, Эве нужно было посадить гостя строго напротив себя, с противоположного края длинного стола — а она расставила их приборы пусть и друг против друга, но по короткой стороне.

Ехидная реплика так и не сорвалась у капитана с языка — грешно пинать подранков. А она, Элисавифа, именно такой и выглядела. Раненой. Глупо, конечно, но кажется, эта ситуация засела у нее внутри осколком ножевого лезвия — жизни не угрожает, но доставляет изрядный дискомфорт…

Капитан неловко отвел взгляд и перевел его в тарелку. В глубокой тарелке для супа находилось нечто зеленоватое и слушком густое, чтобы считаться супом — но слишком жидкое для пюре. Сверху нечто было украшено сухариками и фигурными ломтиками моркови.

— Это крем-суп из брокколи, — пояснила Алмия, заметив, с каким подозрением ее гость из дикого леса изучает предложенное блюдо. — Очень полезно, питательно и легко усваивается… — и неожиданно созналась: — Терпеть его не могу!

Вервольф усмехнулся — кажется, кухарка старшего эксперта на самом деле приступила к работе! И, похоже, мнение старшего эксперта по поводу меню волновало её еще меньше, чем Вольфгерову собственную кухарку мнение работодателя по аналогичному вопросу.

Вот так и узнаешь ненароком, что надменная гордячка, держащая в трепете свое управление и пару смежных, не в силах справиться с произволом домашней прислуги и покорно ест ненавистный, но полезный и питательный супчик!

Пахло из тарелки, впрочем, вполне вкусно, и капитан вдруг понял, насколько голоден. Вот с работы возвращался, в дверь стучал, даже смотрел, как мастер Алмия стол к ужину накрывает — не понимал, а сейчас вдруг понял. К сожалению, крем-суп из брокколи и впрямь оказался легким — по крайней мере, провалился в волчий желудок совершенно невесомо. К счастью, кухарка Элисавифы им одним не ограничилась. Запеченное с овощами мясо оказалось потяжелее — и на вопрос мастера, не желает ли он, капитан Лейт, добавки, Вольфгер уже сумел ответить отказом.

Во-первых, у него дома трудится точно такой же тиран и энтузиаст, а значит, дома капитана совершенно точно ждет горячий ужин. Ну… как горячий… Едва теплый!

А во-вторых, чисто по-человечески не хотелось бы травмировать достойную кухарку мастера Алмии, сожрав за один вечер то, что она приготовила на пару дней.

Капитан знал, чего от него хотят, и понимал, что молчать с его стороны не слишком красиво, но не мог отказать себе в мелком удовольствии — и делал вид, что куда более голоден, чем на самом деле, гадая, насколько мастеру хватит выдержки.

Выдержки (или совести) хватило до чая.

— Итак, — требовательно начала Эва, — что сказал Ревенбрандт?

— Ни-че-го, — с чувством отозвался вервольф. — Явился с адвокатом и согласовывал с ним каждое слово. Факт связи с Дианой Корвин подтвердил.

«Мы оба взрослые люди», — сказал он. Как-то это разительно отличалось от мнения его любовницы. — «Я ее, конечно, люблю — но у нее своя жизнь, а у меня своя».

Эва что-то пробормотала себе под нос.

— Что? — не понял капитан.

— Я сказала, что Диана — идиотка, — четко и раздельно повторила мастер.

Лейт промолчал. Чужая семья, как и чужая душа — потемки. Просто это осложняло и без того запутанное дело. Мог ли Николас Корвин знать о том, что жена изменяет ему с общим приятелем? Мог. Мог ли он инсценировать кражу «Волчьего сердца», чтобы подставить Кевина Ревенбрандта? Сомнительно — репутационные потери у хранителя, прошляпившего вверенную реликвию таковы, что вряд ли окупятся моральным удовлетворением от свершившейся мести. И это — не говоря о двух смертях сопровождавших исчезновение…

Эва мазнула капитана быстрым взглядом и снова опустила глаза в чашку с чаем. Вервольф на всякий случай тоже заглянул в свою — там в медленном вальсе кружилось несколько чаинок.

— Николас связывался со мной, — неожиданно сообщила мастер.

Капитан поднял голову, внимательно глядя на госпожу старшего эксперта.

— Диана призналась ему. Николас спрашивал, знала ли я… Я ответила, что узнала, как и остальные члены следственной группы, сегодня утром, из розыскных мероприятий. И честно добавила: если бы не признание Дианы, я бы все равно молчала — пока ведется следствие, такие решения остаются за старшим следователем.

Она помолчала и устало добавила:

— Кажется, сегодня я потеряла сразу двоих друзей…

— Троих, — бессердечно указал ей на ошибку в расчетах толстокожий вервольф.

— С Кевином мы никогда и не дружили, — отмахнулась она, как от мухи. — Даже и не приятельствовали, в общем-то.

Мастер внезапно с громким стуком поставила на стол чашку и вспылила.

— Чем он думал? Вот скажите мне, как мужчина — чем он думал?! Я могу понять Диану… Хотя нет, не могу! Но она просто романтическая дура, а Кевин?! Они с Николасом, помимо прочего — партнеры. Николас составил Кевину протекцию в нескольких важных деловых вопросах. Господи, да половиной своего успеха Кевин обязан умению находить общий язык с сильными мира сего, сам по себе он, простите, яйца выеденного не стоит, как делец. И зная это, он все равно ввязывается в связь с женой Николаса Корвина, который, если уж на то пошло, размажет его в пыль!

Она даже на месте усидеть не смогла — и теперь стояла, упираясь тонкими пальцами в стол, серые глаза налились цветом и глубиной, ноздри гневно трепетали, светлые волосы обрамляли яростное лицо...

Капитан смотрел на мастера и вынужден был признать, что гнев ей к лицу куда более, нежели романтическая грусть или же подавленность. А вот такая — она вполне могла бы позировать для картин древних мастеров. В роли какой-нибудь из мстительных богинь.

Поймав капитанский взгляд, мастер вдохнула, выдохнула и села на место. Молча, не спрашивая, долила в капитанскую чашку чая. И только когда он сделал глоток, призналась:

— Больше всего в жизни ненавижу подлость и тупость. А уж когда они сливаются в одно…

Она досадливо поморщилась. Вольфгер счел момент подходящим и задал один из двух заинтересовавших его еще утром вопросов.

— Как вышло, что вы были помолвлены с Кевином Ревенбрандтом?

— А вы откуда зна… — Эва оборвала вопрос, не договорив. — Подслушали?

— Упаси боги, — с каменным лицом соврал Лейт. — Просто двери при частных разговорах нужно плотнее закрывать!

— О да, — согласилась мастер, которую это открытие почему-то развеселило. — Или же не вести их, когда в соседней комнате затаился волк!

— Или так, — с той же каменной невозмутимостью согласился с ней этот самый волк. — Итак, как вышло, что вы были помолвлены с Кевином Ревенбрандтом, но разорвали помолвку, когда это произошло и почему?

— Погодите… Вы что, меня допрашиваете?!

И капитан, уже приготовившийся уворачиваться, если понадобится, от тяжелой сахарницы, тихонько хмыкнул — в голосе мастера, вместо хорошо знакомого всем, хоть немного общавшимся с Элисавифой Алмией, гневного надменного высокомерия и ледяного презрения, плескалось все то же изумление.

— Помилуйте! — вдруг развеселилась мастер. — Это было сто лет назад — нам с Кевином тогда едва исполнилось по восемнадцать, и его родители сочли, что мы будем чудесной парой. Мои же родители не были так однозначны — мама считала, что я достойна чего-то получше, отец отнесся к предложению, в принципе, достаточно благосклонно, но принуждать единственную дочь не собирался. Так что, когда я сказала «нет», все просто пожали друг другу руки и разошлись.

— А почему вы сказали «нет»? — нейтральным тоном, припасенным специально для допросов, задал вопрос капитан.

— Потому что Кевин — слизняк, — фыркнула Алмия. — Это сейчас он заматерел, приобрел внешний лоск и стал похож на мужчину. А тогда… Словом, я не горела желанием связывать свою жизнь со смазливым сопляком!

Капитан согласно хмыкнул и вернулся к своему чаю с чувством, подозрительно похожим на глубокое удовлетворение — все-таки с оценкой этого хлыща он не ошибся!

— А что по поводу наследства? — всё-таки задал он второй из имевшихся к мастеру вопросов. Хотя это уже было, в принципе, неважно…

— А вот это уже вопрос поинтереснее! — оживилась мастер-артефактор. — Капитан, скажите, вы знаете, что у старейших в Лидии семейств приняты особые порядки в воспитании отпрысков?

— Да, — с некоторым трудом припомнил капитан подробности первого вопроса Дианы. — Что-то подобное госпожа Корвин упоминала...

— О, не сомневаюсь! — откликнулась Эва, уже без прежней подавленности, а с прежней здоровой ядовитостью. — У Вардстонов принято не благословлять детей на брак, пока они не получат статус мастера в какой-либо из гильдий. Шантеи с восемнадцати лет отправляют чадо на вольные хлеба с жильем, но без содержания. У Ревенбрандтов нет прямой линии наследования главенства в роду — главой рода становится достойнейший. А у нас, чтобы получить свою долю семейного состояния, необходимо на момент исполнения двадцати пяти лет иметь доход, равный доходу лавочника средней руки. Исполнилось двадцать пять, а дохода нет? Семья тебя, конечно, не бросит, но на долю и наследство уже можно не рассчитывать. Как вам?

— Да уж, — от открывшихся известий Лейт даже несколько растерялся.

Нет, он слышал, конечно, что друг Макс во времена ученичества жил отдельно от родителей, но тогда считал это собственным его желанием, а не воспитательным приемом…

— И вы, выходит, тоже?..

Элисавифа усмехнулась.

— Ну, вы же слышали.

Она поболтала ложечкой в чашке, отложила ее в сторону, и неожиданно принялась рассказывать:

— В семье Алмия уже много поколений рождаются одни мальчики, и меня, единственную кровную представительницу рода мама вздумала оградить от жестоких семейных условий. Она даже деда почти уговорила, что мне достаточно приданого — и замуж… Я же тогда была уже достаточно взрослой, чтобы принимать решения самостоятельно, училась на четвертом курсе Лидийской школы на отделении артефактики, и когда узнала, что меня хотят поставить ниже братьев, а примерно тогда же случилась неудавшаяся помолвка, и дело явно одним женихом не ограничилось бы, словом — я собрала вещички и отбыла в направлении альма-матер. Альма-матер еще и не такие кунштюки видывала потому и не особо удивилась.

Она улыбнулась, тепло и грустно — не капитану, а себе, той бесстрашной девочке, которой была когда-то. Вервольф видел ее как наяву: нежные запястья, тонкий силуэт, твердый взгляд и решительно сжатые губы…

— У меня не было особого артефакторского таланта, да и магический дар мой ярким назвать было нельзя, но у меня было происхождение, подарившее мне знакомство со многими полезными людьми, прекрасное всестороннее образование и деловая хватка. У моей подруги же, приютившей меня в первую пору, не было ничего из столь полезного стартового капитала, зато у нее был та самая искра божия, которая отличает творца от ремесленника. Будучи прирожденным исследователем, она не имела ни денег, для того чтобы воплотить в жизнь свои идеи, ни пробивного характера, чтобы протолкнуть то, что уже было сделано.

— И вы помогли ей? — чуть заметно улыбнулся капитан.

— Я считаю, что мы помогли друг другу. Уверена, что рано или поздно, она бы пробилась и сама, пусть это и заняло бы у нее больше времени. Да и я бы не померла с голоду… Но случилось как случилось, так что у нее спустя семь лет был уже шестой ранг, репутация и предложение работы в столице. А у меня — стабильный и приличный доход с доли в ее патентах.

Вольфгер слушал с интересом, ловя себя на мысли, что ему интересно было бы взглянуть на мастера Алмию в юности. Интересно, какая она была тогда? Много лет назад? Ученица Лидийской школы артефактики… Носила ли все то же сумасшедшее каре? Или оно пришло уже с годами и абсолютной уверенностью в себе?

— Я принес вам кое-что, — мысленно встряхнувшись, вервольф напомнил сам себе, что он тут по делу и вообще.

Он взял со стула рядом сверток, который пристроил туда, усаживаясь, и положил его возле чашки мастера.

И снова на ее лице отразилось столь несвойственное ей изумление. Вольфгер вообще подозревал, что за сегодняшний день увидел на лице Алмии эмоций больше, чем за все время знакомства.

Она изогнула брови, отодвинула чашку в сторону и, протянув руку, потянула хвостик серенькой бечевки. Зашелестела, разворачиваясь, обыкновенная пергаментная бумага невзрачного серого цвета (Вольфгеру пытались навязать ленты и блестки, но он отверг их гневно и непреклонно), явив свету…

Флакон был массивный — и это тоже было требованием заказа. Толстое стекло, строгие высокие граненые стенки с искусным напылением, создающим эффект морозного узора. Тугая пробка — кусок льдинки, казалось, начнет таять под пальцами.

Эва ласкающим движением коснулась холодного стекла и подняла взгляд на Вольфгера.

— Капитан, что вы… правда, не стоило… — теперь она звучала растерянно. Но по глазам было видно — подарок произвел впечатление, да еще какое! Просто даже самим фактом.

— Я обещал, — хмыкнул Вольфгер. — Попробуйте.

Он не стал добавлять «мало ли, еще не понравится», потому что это было бы пустым кокетством. И в себе, и в том, кто делал эти духи, он был уверен.

Мастер выдернула пробку, и уже знакомый Вольфгеру аромат коснулся ноздрей. Морозная свежесть, переплавляющаяся в контрастный горячий, пряный запах.

Эва поманила тронутый ароматом воздух ладонью, вдыхая, прикрыла глаза — ресницы бросили тени на скулы. Замерла, а потом, будто решившись, коснулась смоченной в духах пробкой прозрачной кожи на запястье. Тряхнула им, поднесла к носу. Ее губы тронула легкая улыбка…

— Спасибо, капитан, прекрасные духи, как они называются?..

И тут Вольфгер понял, что должен кое-кого убить.

«Все, как ты заказывал», — вещала дорогая сестрица. — «Собрала в лучшем виде! Верхние ноты и ноты сердца передала в точности. А шлейф раскроется уже только на коже. И только тогда аромат по-настоящему заиграет».

Раскрылся. Заиграл.

В первые мгновения Вольфгер чувствовал себя так, будто его огрели по голове обмотанной тряпкой дубиной — вроде и не вырубило, но перед глазами поплыло, чуть ли не звездочки замерцали, полная дезориентированность в пространстве. Это первое впечатление быстро прошло, но вот плывущее, тягучее ощущение осталось. Отчаянно хотелось дернуть носом, вдохнуть всей грудью, уткнуться в так сладко, так невозможно притягательно пахнущую кожу…

Вольфгер потер глаза, как будто от усталости, а на деле — уткнувшись в ладони и пытаясь «занюхать» умопомрачительный аромат собственным и обрести хотя бы минимальную концентрацию.

— Никак не называются. Но если они у вас закончатся, и вам захочется еще (упасите боги!) — то вы можете заказать их в парфюмерии «Цветочная радуга», на улице Фонарщиков. Спросите хозяйку, скажете, что от меня.

«Если я, конечно, к тому времени не поеду крышей и не прикопаю дорогую родственницу по-родственному…».

— Сколько у вас полезных знакомств… — задумчиво протянула Эва, крутя флакон в пальцах.

— Это не знакомство, это наказание, — не удержался от шпильки в адрес, к сожалению, не присутствующих здесь капитан и поднялся. — Не смею больше вас тревожить, мастер.

— Да вы меня не… — машинально отозвалась хозяйка квартиры, а потом будто спохватилась. — Конечно, капитан.

Вольфгер шел, как в тумане. Пьянящий запах, завершивший и без того прекрасный образ, сделавший его просто неотразимым, плыл следом. Вернее, следом шла хозяйка квартиры, но от этого вервольф усиленно старался абстрагироваться. Лучше уж просто запах, чем запах помноженный на каре, брюки и… все прочее.

Это ж надо было, собственными руками…

Вольфгер прекрасно отдавал себе отчет в том, что все это означает.

Он хочет эту женщину. Хочет, несмотря на отвратительный характер, острый язык, заносчивость и надменность. А может быть, отчасти и благодаря всему этому. Она бросала вызов окружающим, она знала себе цену, а Вольфгера никогда не привлекали кроткие зайчики.

Только вот общего между ним и мастером чуть больше, чем ничего. И принесут эти отношения только проблемы.

Это он тоже прекрасно понимал.

— Спасибо, капитан, — произнесла Эва, уже стоя на пороге собственного дома, когда вервольф вырвался на лестничную площадку, как на свободу, но тут все же вынужден был обернуться. — Я тронута.

Она стояла, обхватив себя за плечи, и взгляд серых глаз сейчас был глубок и задумчив. Бездонный омут.

— Доброй ночи, мастер, — кивнул Вольфгер, надеясь, что его голос звучит так же, как и всегда.

А потом принялся спускаться по лестнице.

«Жениться тебе надо!» — сказала бы на все это почтенная матушка Лейт, вздумай сын все ей рассказать. И вполне возможно, была бы права