Глава 52. No way to say goodbye
В сентябре мы становимся студентами. Занятия поглощают обоих, а у Дамиена помимо института ещё и ресторанные планы. То, что мне казалось только разговорами и мечтами, в его руках постепенно превращается в настоящий вполне реальный проект. В начале октября ему удаётся найти подходящее помещение и заключить договор лизинга. Бизнес план, дизайн-проект и размещение будущего ресторана нравятся Роялбанку, и Дамиен получает кредитную линию на 80 тысяч долларов. Благодаря этим деньгам к ноябрю мечта перевоплощается в одно из самых модных и уютных мест Ванкувера.
Мы почти никогда не видимся днём - даже в воскресенья Дамиен занят, но вечера и ночи все наши. И в эти ночи мы сходим с ума друг от друга.
В начале ноября Дамиен внезапно заявляет, что ничему умному его не учат, и «чему, в принципе, Дуглас Колледж способен научить, если бизнес УЖЕ приносит прибыль больше запланированной»?
- Ну, может быть, они научат тебя тому, что позволит увеличить эту прибыль ещё больше? – делаю предположение.
Но вижу, что решение уже принято:
- Я перевожусь в UBC на режиссёрский.
- Режиссёрский? – моя челюсть на столешнице.
- Да, я всегда хотел снимать кино.
Вот так заявление.
- А зачем тогда ресторан?!
- Как зачем? Мне же нужно чем-то семью кормить!
В ноябре нам исполняется по двадцать, и в столь юном возрасте мы обнаруживаем себя живущими настоящей жизнью самостоятельной пары.
- Мы как будто уже женаты, и у нас, похоже, это выходит лучше, чем у многих, – сообщает Дамиен свои наблюдения в одно раннее буднее утро, уплетая приготовленную моими руками яичницу с беконом.
Да, я и сама уже давно это заметила: мы, вынужденно помещённые в условия почти полной самостоятельности, справляемся лучше многих взрослых опытных пар.
Между нами совсем нет ссор. Обязанности по хозяйству распределились сами собой – Дамиен готовит ужины, я – завтраки, уборкой занимаемся вместе по субботам в первой половине дня. Во второй - едем за продуктами, резво закидывая в корзину свои обычные покупки, потому что уже давно изучили вкусы друг друга. Дамиен стирает бельё, я натягиваю его на матрас, потому что он ненавидит эту процедуру так же сильно, как и запихивание подушек в наволочки, а одеяла в пододеяльник. Дамиен всегда загружает посудомоечную машину, поскольку мне неприятно иметь дело с грязной посудой, а я раскладываю её в шкафчики, потому что ему никак не запомнить, где что лежит.
К Рождеству мы вместе украшаем дом, развешивая гирлянды по балконам и крыше, кустам и единственной во дворе ели.
В начале декабря мать звонит справиться, как мы, и ставит в известность, что на праздники они с Дэвидом вернутся домой, и мы решаем, наконец, открыть им всю серьёзность нашего с Дамиеном «примирения». Она просит нас приехать в аэропорт и встретить их двадцать третьего декабря, поэтому половину двадцать второго мы проводим в магазинах, закупая весь необходимый праздничный ассортимент.
День Х начался как день Х: мне приснился сон – алое море, и я тону в нём, захлёбываясь водой с металлическим привкусом, но, что хуже, в море обитают змеи, и чем глубже я опускаюсь на дно, тем их больше, и тем меньше мои шансы спастись. Я отчаянно пытаюсь отбиваться, но внутреннее глубинное «знание» неизбежности поражения медленно поглощает мою душу, делая руки слабыми, ноги бессильными. Наконец, глаза видят, как к груди приближается одна из ядовитых тварей, а руки беспомощны, они не слушаются моих приказов, безвольно плавая в спокойной кровавой воде. Я жду укус, и он происходит: жуткая боль прямо посередине груди, в том месте, где красуется татуировка алого мака. Я чувствую, как яд распространяется по моему телу – фатально, неумолимо, как проникает в сердце, как сковывает удушающим спазмом, как боль разрывает меня на части, делая дальнейшее существование невозможным. Неразумным.
Просыпаюсь с криком и мокрым от пота лбом, тру грудь в месте приснившегося укуса, продолжая чувствовать боль, хотя сон давно сменился реальностью.
Дамиен держит меня обеими руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, почти кричит:
- Это просто сон, я рядом, я всегда буду рядом! Ничего не бойся, что бы ни случилось – я всегда с тобой!
И чуть позже:
- Я люблю тебя! Я так тебя люблю…
В то утро мы в последний раз занимаемся любовью.
Дамиену тоже что-то снилось – я вижу это в потерянности выражения его лица, в странности более долгих, чем обычно, взглядов, в неосознанности его рук, сжимающих мои, в постоянном желании почти неотрывного физического контакта.
- Мы ведь в любом случае будем вместе? Что бы ни произошло? Как бы они не отнеслись? – то ли спрашивает, то ли утверждает за завтраком.
Я впервые вижу его настолько неуверенным и напуганным. Это не Дамиен, он совершенно не похож на обычного себя, всегда чётко знающего, чего ждать от жизни и почему.
- Мы будем вместе! – отвечаю то, что он хочет услышать, и стараюсь звучать максимально уверенно.
Мы с ним словно поменялись местами. Я даю ему точку, на которую можно опереться, вопрос лишь в том, на что опереться самой.
После еды и утреннего кофе напряжение рассеивается, и Дамиен, улыбаясь своей хитрой улыбкой, журит меня, что слишком долго собираюсь, ведь у нас на сегодня запланировано столько дел. Я отвечаю, что вместо ожидания и упрёков разумнее выгнать машину и прогреть её, если он не хочет, чтобы наши задницы примёрзли, как обычно, к его кожаным сидениям. Дамиен целует мой нос и со словами «Да, мой генерал!» уходит в гараж.
Потратив первую половину дня на долгий шопинг, приезжаем домой и, разгрузив пакеты и коробки, распихав в холодильник и кухонные шкафчики привезённое, заваливаемся на диван в столовой, чтобы передохнуть и, наконец, спокойно обняться, что к этому моменту обоим уже нужно как воздух.
Дамиен снизу, я сверху, его руки на моей спине, ягодицах, бёдрах, под свитером и на груди, губы – на моих губах.
- Я люблю тебя! – шепчет между поцелуями.
- Я тебя тоже! – отвечаю.
- Знаешь, я думаю, они уже давно всё поняли, - неожиданно сообщает.
- Почему?
- Мы ездили вдвоём в Италию – после этого только идиот не догадается!
Или тот, кого достаточно убедительно дурачат. Я помню конец июля, когда Дамиен предупредил отца перед самой поездкой о том, что мы уезжаем, мать позвонила мне шесть минут спустя, и после её вопросов «В Италию? Вдвоём?», вернее, вследствие того тона, каким они были заданы, я поняла, что либо ложь, либо Италии мне не видать как собственных ушей. И заверила мать, что мы собрались в Европу всей нашей компанией, ну, почти всей - кроме Мелании. Мать расстроилась, но поверила.
Поверила, потому что даже в самых ужасных ужасах, способных зародиться в её голове, версии, в которой я претендую на место прекрасной Мелании, не могло существовать в принципе.
- Пойдём наверх! – просит, и я чувствую животом, что он не шутит.
- Нет, нам нужно приготовить хотя бы часть еды на завтра! – дразню его, надеясь, что он схватит меня на руки и нахально утащит в спальню, как делал уже сотню, наверное, раз.
- А мы потом спустимся обратно… - обещает, прижимая свои ладони плотнее к моим ягодицам.
Мы целуемся и, поглощённые друг другом, не замечаем, как открывается входная дверь, впуская наш конец.
- ЕВА! – этот внезапный вопль, квинтэссенцию ярости и раздражения мне не забыть до самой смерти.
Вскакиваю, как ошпаренная, словно вор, пойманный на месте преступления. Дамиен поднимается вслед за мной, но подчёркнуто медленно, словно ничего плохого, ничего запрещённого или неприемлемого не делал. Каждым движением он пытается доказать своё право на то, чему не быть.
- А… почему так рано? – бормочу, пытаясь на ходу сообразить стратегию защиты. – Ты же сказала, встретить нужно двадцать третьего…
- Нет, я говорила двадцать второго! – практически орёт мать.
Дэвид выглядит растерянным и впервые не пытается меня защитить.
Я не понимаю, что происходит. Да, они узнали о «нас» не так, как мы планировали, но какого чёрта так реагировать?
Чувствую себя бесконечно униженной, словно мне тринадцать, и меня поймали на сексе или курении травки. «Мы взрослые люди, в конце концов, и имеем право делать, что хотим» – тысячи раз повторяю самой себе. Да и хотим-то, в сущности, вполне нормальной адекватной вещи – просто любить друг друга.
- Живо в свою комнату! – приказывает мать, сверля почти ненавидящим взглядом.
Её трясущиеся руки укладывают коробки с рождественскими подарками на барную стойку, но те падают на пол, и именно в этот момент, наблюдая её борьбу с собственными неуклюжими пальцами, я вспоминаю свой сон, и осознаю, что это конец.
- Мама! – это почти крик отчаяния.
- Поднимись в свою комнату, я сказала! – повторяет сквозь стиснутые зубы мать.
- Энни… - это жёсткий голос Дамиена, хватающего мою руку.
Я признательна ему за эту смелость, решимость и желание встать на мою, нашу защиту, но сейчас, ей Богу, лучше бы никого не провоцировать.
Увидев этот его жест, мать шумно выдыхает, силясь придать себе спокойствия, и уже ровным голосом вежливо меня просит:
- Ева, нам нужно очень серьёзно поговорить. Поднимись, пожалуйста, в свою комнату!
- Почему бы нам не решить всё здесь и всем вместе, если это так важно? – почти невозмутимо предлагает Дамиен.
- У тебя сейчас тоже будет разговор. С отцом! – я впервые слышу, чтобы мать говорила с пасынком в таком резком тоне.
- Да, Ева. Поднимись, пожалуйста, - просит Дэвид, протирая очки краем своей голубой рубашки.
Дамиен отпускает мою руку, и я вижу в его глазах желание поцеловать меня и прижать к себе, защитить, уберечь от этого разговора, но он только наклоняется к моему уху, чтобы напомнить:
- Как бы они к этому не отнеслись, мы всё равно будем вместе! Всегда! Поняла?
- Поняла, - шепчу в ответ, а у самой ком в горле, потому что уже знаю, что не будем.
Мы поднимаемся, я оборачиваюсь и вижу Дамиена, смотрящего вслед, наши глаза встречаются, и он улыбается, как бы говоря «Ничего не бойся!». Дэвид стоит у бара, уже наливая себе спиртное.
Не успевает дверь моей комнаты захлопнуться, как мать дрожащим голосом задаёт главный свой вопрос:
- Как давно вы… что между вами?
- Ты всё прекрасно видела своими глазами, - отвечаю, стараясь сохранять спокойствие.
- Как долго, Ева?
- Ровно год.
Лицо матери меняется: из испуганно-возбужденного на моих глазах оно перерождается в серую безжизненную маску. Кажется, еще немного и она потеряет сознание.
Она закрывает глаза, будто собирается с силами, и задаёт вопрос, который я меньше всего ожидаю:
- Секс…
Мои глаза буквально выкатываются:
- Мама!!!
- Я хочу знать, был ли у вас секс!
- Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы! Ты не можешь вмешиваться! Мы уже взрослые, и это касается только нас двоих!
Слёзы душат: «Да как она смеет?»
- Боюсь, что нет, дочь. Я бы никогда не стала даже касаться этой темы, потому что ты знаешь, я верю, что каждый человек имеет право проживать жизнь сообразно своим взглядам на неё. И ваши с Дамиеном отношения были бы только вашим правом и выбором, если бы… если бы…
- Что, «если бы», мам?
Внезапный грохот внизу не даёт ей ответить. Глухие и громкие удары, звон бьющегося стекла, скрежет металла, резкие оклики Дэвида.
Какие-то мгновения мы смотрим друг на друга, застыв то ли от страха, то ли от шока. Там, внизу, находятся сильные и, судя по звукам, свирепствующие мужчины, а мы – всего лишь слабые женщины.
Но решение обеими принимается одновременно: мы бросаемся к двери, сталкиваемся, ударившись друг о друга, но ужас происходящего внизу не даёт нам даже заметить боли. Я слетаю по лестнице первой и не могу узнать того, что до этого хранилось в моей памяти как кухня и столовая.
Я знала Дамиена всяким: ненавидящим, злым, нервным, бешеным, чрезмерно весёлым, возбуждённым, нетрезвым, взрывным, но ТАКИМ, как в этот момент - никогда.
Мне не видно его лица, но я и боюсь его видеть, потому что то, что он творит, не укладывается даже в моей взбалмошной и допускающей всё, абсолютно всё, что можно допустить, голове – в его руках барный стул, и он крушит всё вокруг. Всё, до чего достают стальные ножки невинного предмета домашней утвари в руках в прямом смысле сошедшего с ума человека.
Я не сразу осознаю себя истошно вопящей его имя. Как и он не сразу обретает возможность его услышать. Когда это происходит, Дамиен замирает, с грохотом выронив стул из внезапно ослабевших рук.
Он стоит к нам спиной в вязкой тишине, пугающей больше, чем то, что он творил до этого, и мы – я, мать и Дэвид, долго пытаемся справиться с шоком от увиденного. Дэвид поднимает мою любимую уцелевшую чашку, привезённую из Брисбена, подарок Агаты, осколки другой, менее удачливой посуды душераздирающе хрустят под его ногами, и в этот момент Дамиен, наконец, оборачивается.
Его лицо – моя мука, боль, истошно вопящая нечеловеческим голосом, рвущая меня изнутри, выворачивающая наизнанку, истязающая моё сердце. Я уже знаю, что всё кончено, и скоро узнаю, почему.
В глазах Дамиена слёзы, они блестят самым страшным в моей жизни блеском. Они блестят отчаянием. Безысходностью.
Моё естественное желание – прижать его голову к своей груди, унять его боль, какой бы она ни была, и я бросаюсь к нему, но он протягивает руку, останавливая. Я не верю в происходящее, не способна принять жест, отвергающий меня.
Дамиен медленно пятится к двери, подальше от меня, но глаза неотрывно смотрят в мои. Я вижу, как по его щеке скатывается первая слеза, первая не только сегодня, а самая первая увиденная мною его слеза, и в ней – всё, что у нас было, счастье и боль обоих.
Его губы добела сжаты в одном мученическом спазме, и от их вида, я чувствую, что рыдаю сама. Наконец, они разжимаются и с трудом произносят то, что я разбираю как «Я всё равно люблю тебя!».
Затем он переводит взгляд на родителей и чётко произносит:
- Я ненавижу вас обоих! ОБОИХ!
После этого разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что узкое витражное стекло трескается и со звоном вылетает.
Мы не увидимся годы.
Годы пройдут, прежде чем наши глаза встретятся вновь.
Я поворачиваюсь и смотрю на чудовищ: мать рыдает, закрыв лицо руками, Дэвид наливает себе очередную порцию тёмной жидкости из своего бара.
- Дэвид… - шепчу, - что здесь произошло? Что ты сказал ему, Дэвид? Что? – мой голос – вопль отчаяния.
Он поднимает на меня глаза и отвечает с таким же точно отчаянием:
- Что вы никогда не были сводными, Ева. Вы родные.
- Что?
- Я – твой отец, Энни – мать Дамиену, а вы двое – близнецы.
Конец первой книги.