Глава тридцать третья.
Амелинда.
Леди Клариссу разместили в апартаментах напротив моих, она была под присмотром горничной и фрейлины, мягкой, весёлой и доброй леди Доротеи. Я решила быстренько перебежать, чтобы не быть замеченной в неподобающем виде: в халате, чепчике и тапках. Высунув голову в коридор, увидела удаляющуюся фигуру её папочки, который вышел от дочери.
В колеблющемся свете настенных факелов тени метались по стенам, герцога явно «штормило» после пира, но он упорно двигался к себе – в торце коридора была дверь в ВИП номер, то есть парадные гостевые покои. Не дойдя совсем немного, он видимо решил передохнуть, прислонился к шершавой каменной стене и тихонечко по ней сполз.
Ай – яй - яй! Ну, нельзя упиваться в гостях, не комильфо получается, так и лицо потерять недолго. Не дай Боже увидит кто, смешки, разговоры пойдут, что пить его Светлость не умеет, а туда же! Гвардейцы, по сути дела элитная охрана правителя, остались пировать, никто не пошёл сопроводить объект. Ладно, помогу. Я быстренько приблизилась и рявкнула ему в ухо:
- Встать!!!
Хессел вяло дёрнулся и что - то промычал. Быстро его развезло, так - то я заметила, народ тут на выпивку крепкий. Придётся тащить. Нагнулась, вдруг слышу тихое:
- Очень больно. Помогите.
Он потирает правой рукой область сердца. Меня словно обдало холодом, резко стянуло кожу на голове. Отставить панику! Действовать.
Кое - как приподнимаю герцога, просунув голову ему под мышку, еле - еле поднимаюсь сама и, скособочившись, мы идём несколько метров до двери. Он весит тонну, этот чёртов кабан, нисколько мне не помогает! У меня сейчас спина сломается!
Да что ж ты будешь делать, кровать на постаменте! Вот и полежи тут на полу, на коврике. Я сбрасываю пару подушек, одну под голову, вторую под колени. Хорошо хоть свечи зажжены. Подсвечник к лицу. Бледное, пот бисеринками и самый плохой признак – синеет носогубный треугольник. Оказывается у его тётушки длинные руки.
- Пейте, да пей же! Пей, говорю!
Практически захлёбываясь, лёжа, Хессел вынужден глотать. Благо всегда в комнатах ставят кувшин с водой. Долгие пару минут постепенно лью в рот воду. Таз из мыльни тоже пригодился: голову набок и пожалуйте на выход! Удачно, что маникюра нет, а то бы все гланды ему исцарапала. Страшно, вдруг укусит!
- Горазды пожрать Ваша Светлость! Разве можно с больным сердцем столько есть и пить много хмельного! Это вредно, вот и приступ случился. Лежать, я снова за водой и тазом.
Мету хвостом, чтобы ему мысли об отравлении в голову не пришли. Иначе… Лучше не думать.
Несусь, роняя тапки, к себе. Там пока полный кувшин и пока пустой таз. Быстро уношу предыдущую гадость в мыльню, иначе сейчас сама присоединюсь к процессу очищения. Дубль два пошёл легче, снова вынесла таз. Достаточно ли два литра воды?
- Лежите, я за помощью!
Мне нужен Вальдемар, он вернулся из города и сейчас в пиршественной зале. Я неподобающе одета, фиг бы с ним, точнее со мной, но так серьёзно этикет нарушать нельзя. Перед входом в трапезную шебуршат туда – сюда слуги. Вот этот знаком мне. Делаю зверское лицо:
- Барона Вальдемара фон Мюнних сюда ко мне! Быст-р-ро!!!
Он не замедлил появиться. Оглядываюсь зорко по сторонам, прежде чем сообщить плохую весть:
- Пошли за Микаэлем, экстренный вызов. Снова отравление. Потом сразу в покои герцога, не доглядел, разведка, не доглядел!
Он исчезает. Бегу в кухню, чуни все время спадают, чёрт бы их побрал!
Молча кидаюсь к очагу, по пути схватив тарелку. Не знаю, какие там угли, берёзовые или нет.
- Графине хочется срочно угольки пожевать, берёзовые?
- Берёзой не очаг, плиту топили, возьмите, дай Бог графинюшке на пользу.
Женщина необъятных размеров ловко совочком подгребает несколько угольков, в тарелку. Я несусь с этими углями, как угорелая, на второй этаж, по пути залетаю в комнату дяди, хватаю там кувшин с водой. Герцог приподнялся, сидит, прислонившись к постаменту необъятной кровати.
Толку угли прямо в оловянной тарелке донышком кувшина, до крупного порошка. Сколько дать? Впихну всё, хуже не будет.
- Сейчас дам угля, чтобы кровь очистить от вина. Вино заставляет сердце биться чаще и кровяные жилы сжимаются. Вы меня понимаете? Нужно проглотить и запить.
Вальдемар вошел незаметно. Зрелище мокрого, вымазанного углём герцога, со следами рвоты на одежде, нисколько его не смутило, он кинулся мне помогать. Вдвоём мы подняли его на кровать, сняли мокрую верхнюю часть одежды, обтёрли лицо и грудь. Он быстро разжёг камин для тяги, чтобы ушёл дурной запах, зажёг все свечи в комнате.
- До города туда обратно два километра, гонцу приказал загнать коня, но обернуться мигом. Думаю, минут через сорок будет. Что ещё можно сделать сейчас, Линда?
- Я за аптечным чемоданом, карауль. Пульс найди.
В моей спальне Летти взбивала подушки. Она ходила помогать на кухню, только вернулась.
- Госпожа, Вы куда в таком виде выходили? И чем это от Вас так воняет?
- Летти, чемодан аптечный мне, быстро!
- Да что слу…
- Ты слово «быстро» понимаешь?!
- Возьмите. Нужна моя помощь?
- Кору ивы бери, в малом котелке две горсти закипяти, три раза до ста досчитай, потом котелок в покои его Светлости принеси. Молча, поняла? У госпожи голова болит, весь ответ, кто спросит.
Летти закивала, исчезла. Я взяла горшочек с целебной мазью от рубцов и шрамов. В её основе мороженые толчёные пиявки, это гепарин. Максимально разжижать кровь, чтобы не было тромбов – всё, на что у меня хватило ума. Салициловая кислота в отваре не даст агрегироваться тромбоцитам.
Мы в четыре руки обмазываем всего Хессела, с ног до головы, включая даже лицо. Он часто и неглубоко дышит, морщась от боли. Немного нам помогает, поворачиваясь. Мощный и беспомощный, одновременно. Тело ладное, сообразное понятию мужественности и здоровья. Эдакий бугай искренне считает себя больным.
Как давно любящая тётя его потихоньку травит? Это ж какой запас прочности нужно иметь, чтобы преодолевать отраву. Вальдемару не удалось установить яд. Надеюсь, она себе усиленно «поправляет здоровье» подменёнными каплями Божественной воды. Стук в дверь, это Летти.
- Отвар готов. Возьмите. Ещё чего сделать?
Она косится на лежащего в одних брэ Хессела.
- Убери в мыльне, вылей, сполосни. Потом к себе и не высовывайся.
Спустя минут пятнадцать герцог тихо, прерывисто, с одышкой заговорил:
- Пригласите священника, сына и старшину гвардейцев. До приезда лекаря хочу исповедаться.
- Может графа позвать?
- Нет, незачем.
Замковый священник прибыл быстро, выгнал нас из комнаты. Мы топтались в коридоре, когда подошли Вольф и Харальд. Старшина был прилично навеселе, недоумевал, чего это его вызвал начальник с такого весёлого пира, наследник очень встревожен, словно чувствовал неладное.
- Виконт, Вашему отцу снова плохо с сердцем. Очень плохо. Нет, не входите! Там священник.
- Раньше он никогда не звал священника…Лекарь где?
- Скоро будет, первую помощь госпожа Амелинда оказала. Чистили кровь и желудок, сердечникам нельзя алкоголь.
- От хорошей выпивки ещё никому не было плохо!
- Помолчите, старшина! Почему никто его не сопроводил? Возле покоев где охрана? Я одна его тащила!
- Приказа не было сопровождать. Позвали бы на помощь. Мы все в трапезной были.
- Не должен никто знать о нездоровье герцога, о его слабости, он правитель, неужто непонятно!
Пока мы переругивались у двери, вышел удручённый пожилой святой отец, и пригласил нас зайти. Буквально в ту же минуту снова распахнулась дверь. Микаэль, наконец то! Он не стал нас выгонять, просто попросил отойти от кровати.
На Хессела было тяжело смотреть, крупные черты лица заострились, весь иссиня - бледный, испарина покрыла кожу. Живой труп. Мне было так жаль этого крепкого парня в расцвете лет. Его смерть может сильно нарушить наши планы, нанести травму детям, особенно Клариссе. Харальд явно не готов принять бразды власти. Он растерян и едва сдерживает слёзы. Я подошла к нему, приобняла за плечи.
- Отец умрёт? Да?
- На всё воля Божья. Господин Микаэль лекарь лучший из лучших. Будем надеяться.
Микаэль после осмотра подозвал меня и Вальдемара к больному, сделав останавливающий жест остальным. Герцог был в сознании, дышал с каким - то присвистом, говорил с трудом, совсем тихо, но внятно.
- Лекарь сказал, мне отпущено несколько часов. Я должен многое успеть. Ради своей страны и детей. Госпожа виконтесса, леди Амелинда, если Вы согласитесь выйти за меня замуж… я попрошу у барона Вальдемара Вашей руки.
Я онемела, остолбенела, пребывала в шоке. Что происходит? Зачем, для чего? Ведь помирает, какой нафиг марьяж?
- Отец и так собирался на вас жениться, леди. От целого голландского баронства в приданое решил отказаться. Он влюблён, честное слово, влюблён!
Всё ж таки влез сыночек в разговор взрослых. Походатайствовал за папу. У меня сжалось сердце от грусти и сожаления. Герцог, собираясь с силами, делая паузы говорил:
- Время меня торопит. Иначе я бы ухаживал, сочинял Вам баллады, как самой прекрасной даме, берёг бы Вас. Мы могли быть счастливы… Вместо этого я хочу навесить на Вас тяжкий груз: как вдова Вы будете иметь право стать регентом наследника и опекуном дочки, проводником …политики объединения двух государств. Лучшего врианта нет. Нужно успеть написать завещание …
Прошу Вас, скажите «Да» виконтесса, не откажите в последнем желании умирающему… Если согласитесь, я умру спокойным за детей.
Тишина затягивалась, была оглушающей, или это я оглохла? У огромной кровати собрались все: священник, старшина Вольф, наследник, мы с Вальдемаром и сам доктор. Лицо умирающего кроме гримасы боли исказилось от грусти. Глаза блестели от непролитых слёз. Каким - то не своим голосом, сдавило горло, пропищала:
- Мне надо переодеться.
- Это «да», Вы согласны?
- Согласна, Ваша Светлость. У меня здоровое, но очень чувствительное сердце.
И мы не можем упустить Фрисландию, с её выходом к морю. Я не могу отпустить малышку Клариссу, в чьи то равнодушные чужие руки.
Спустя недолгое время я уже стояла перед «алтарём». Летти, ахнула, узнав, что я иду замуж за умирающего, но чёрное платье не хочу. Сочетая причитания с работой стала изобретать из имеющегося. Нижнее платье светло – серый шёлковый киртл, стало верхним котарди. Она разрезала его по бокам, аккуратно присборила ткань чуть наверх и заколола брошками. Снизу виднелась нижняя юбка изо льна с кружевом, теперь она играла роль киртла. Волосы так и оставили, две косы. Одела топазовый гарнитур, надушилась любимыми духами.
Священник выкладывал на кровать свои атрибуты, старшина ушёл за гвардейцами, с наказом привести из них самых трезвых. Хессел дремал, держась за руку сына. Взяла его за другую руку, крупная лапища, с квадратными ногтями, погладила светлые, пепельно – русые волосы. Какие шелковистые, почти детские. Бабуля всегда говорила: мягкие волосы - мягкий характер. Уже не узнаю.
Пошла бы я замуж за него, если бы не так трагично всё сложилось? Ничего похожего на романтические чувства как к Гордею, к герцогу я не испытывала. Никаких телесных порывов, страстей и желаний. Не было стремления постоянно находиться рядом, видеть улыбку, слушать голос. Хессел Мартина – человек другой эпохи, как бы мы понимали друг друга?
Пропасть веков разделяющую меня и младшего боярского сына помогало преодолевать взаимное притяжение. Только мне ли не знать, как быстро оно проходит, потому что «фабрика гормонов» не может постоянно работать в авральном режиме. Ресурсы биохимии истощаются.
Природе всё равно, что девушки мечтают о вечной любви. Ей нужно это состояние эйфории, бабочек в животе и подгибающихся коленей, чтобы самочка уступила инстинкту размножения, и продолжила род человеческий. Подавляющее большинство мужчин и женщин искренне считают такое состояние любовью.
Как только оно проходит, люди снова ищут любовь. Снова находят, снова теряют. Пока повзрослев не поймут, что это только малая толика истинной Любви. На которую не каждый способен, но каждый ищет, до самой смерти.
В комнату ввалились шесть гвардейцев и …граф, собственной персоной. Стало тесновато и шумновато, подвыпившие люди не сразу смогли понять серьёзность момента. Светлость открыл глаза, произнёс, обращаясь ко всем сразу:
- Женюсь, пусть лучше говорят, что я умер в постели от любви, чем от болезни. Будьте свидетелем Вы, граф и Вы старшина Вольф.
- Да Вам ещё жить да жить, мы общих внуков нянчить будем! Что Вы удумали, герцог? У кого их нет, болячек то, рано помирать, дел сколько!
- Начинайте,- слабо махнул рукой мой пока что жених. Священник начал обряд по краткому сценарию. Я ощущала себя как во сне, будто была сторонним зрителем своей жизни. Мои глаза не отрывались от Хессела, и он также пристально смотрел на меня поблёкшим от страданий уже не бирюзовым, а мутно – зелёным взглядом.
- Объявляю вас мужем и женой, пред Богом и людьми. Можете поцеловать свою супругу.
Я наклонилась, и мой уже, или пока муж, слегка коснулся губами щеки. Микаэль попросил всех выйти, чтобы продолжить лечение. Не знаю, что уж он там делал, однако спустя полчаса зашёл к нам с Вальдемаром.
- Есть хоть малейшая надежда?
- Нет, Амелинда. Это наперстянка, дигиталис. Страшнейший яд для сердца в первую очередь. Он пока жив благодаря твоим правильным действиям, и тому, что его травили до этого малыми дозами, появился кое – какой иммунитет.
Но сейчас доза была слишком велика, много яда успело всосаться. Если до утра доживёт, будет чудом. Кстати о чуде: я из собора по пути «реликвию» взял, еле отдали на время, мою же книгу. Под подушкой лежит, только никому!
- Я виновен. Раскрыл преступление и расслабился. Мы уехали. Не изучил внимательно окружение герцога, леди Маргарет применила обычный приём: наёмный убийца. Пошла ва-банк. Видимо её цель того стоит. Пойду работать. Прости, Линда.
- Миша, ты что сейчас делал с ним?
- Следил за пульсом, слишком жёсткая аритмия. Боль. Дал опия, пусть отдохнёт, паллиатив в таких случаях нужен. Иди к нему, ты обязана провести с ним ночь, иначе брак признают недействительным.
- Разумеется иду, нельзя умирающему быть одному, ему слишком страшно. Вроде посторонний человек, знакомы всего дней десять, а мне так печально, будто правда муж умирает. Знаешь, Миш, развестись оказывается куда легче, чем стать вдовой. Пойду.
Надо же, охранник у двери. Дошло. Возле отца на кровати сидел Харальд, сгорбившись как старик. Он держал руку на сердце спящего Хессела, словно хотел забрать его боль, и плакал молча, крупными слезами.
- Иди, отдыхай, Харальд. Завтра будет трудный день. Сестре ничего пока не говори. Помни – мы теперь семья, мы вместе.
Но я не испытываю, не чувствую того, что сказала для поддержки парня. Во мне одиночество и безысходность. Мы все одиноки в этом мире. Все кончено. Ничего нельзя сделать. Только смиренно ожидать конца. Бессилие перед лицом смерти - это невыносимая, адская мука.
Я измучена всем; долгой дорогой, чередой стремительных событий, грузом свалившейся на меня ответственности и чувством бесконечной, уставшей печали. Прилегла сбоку от Хессела и легонько глажу его по голове, как мама меня в детстве, перед сном.
- Доченька, Оле Лукойе с разноцветным зонтиком ушёл! Дядюшка Вставай пришёл!
Проснулась от громкого всхрапа. Муж потянулся, облегчённо вздохнул и расслабившись…умер.