Глава 2.2

… - Скажите, девушка… — Аня устало прислонилась к толстому стеклу вокзальной кассы. — Куда можно дальше всего уехать из Москвы на поезде?

Темноволосая симпатичная девушка-кассир с подозрением уставилась на нее. Но Аня пьяной не была, хотя под глазами залегли глубокие тени.

— Думаю, во Владивосток, — ответила та осторожно. — Девушка, вам нехорошо? Может, проводить вас в медпункт?

— Нет-нет, со мной все в порядке, не беспокойтесь. Есть билет до Владивостока на завтра?..

Как хорошо, что дует прохладный морской ветер…

Оставим прошлое прошлому.

Нет никакой Анжелики, маркизы ангелов. Есть Анна, впереди у которой Вечность.

Когда Аня вернулась в приемную, замёрзшая и опустошенная, она обнаружила на своем столе коробку конфет и маленькую смешную игрушку — длинноногого жирафа с глазами, собранными в кучку. На коробке лежала записка, набросанная знакомым убористым почерком: «Нижайше прошу прощения за недостойное поведение вашего начальника. Он вообще-то парень ничего, но с заскоками большого босса. Работа его совсем испортила. Кушайте и наслаждайтесь! Жираф Филя.»

Почему стало так тепло? Может, отопление включили раньше времени? Аня погладила пальцем смешного жирафа. В груди стало совсем горячо, на щеках расцвел румянец.

— Нравится вам мой помощник? — Аня вздрогнула от неожиданности, подняла глаза и увидела Филатова, который стоял в проеме своего кабинета и наблюдал за ней.

— Михаил Иванович… вам вовсе…

— Нравится? — в его голосе появилось знакомое упрямство.

— Очень, — она не смогла сдержать робкой улыбки. — Он на вас похож.

Филатов мягко рассмеялся, и у нее по спине побежали мурашки. Как редко он так смеялся! Это не было привычным недовольным фырканьем, язвительной насмешкой или усталым невеселым смехом слишком занятого человека. Это был теплый, уютный… домашний смех. На секунду Аня представила его под цветущей яблоней, обнимающим маленького сына, и у нее перехватило дыхание. Картинка была столь яркой и живой, что слова сами слетели у нее с языка:

— Михаил Иванович, у вас есть дети?

Улыбка исчезла с его лица, и взгляд вновь стал холодным. Ане захотелось встать и хорошенько его встряхнуть, увидеть живое, настоящее под гипсовой мертвой маской. И наорать на него как следует.

— Что за странный вопрос, Анна Егоровна?

Аня опустилась на стул и потянулась включить компьютер.

— Извините, Михаил Иванович, если вопрос показался вам бестактным. Просто мне показалось, что вы были бы очень хорошим отцом.

— Почему?

Аня снова взглянула ему в глаза, увидела в них все тот же холод, но с оттенком любопытства.

— Потому что вы хороший, добрый человек, — в этом не было ни капли иронии.

Но Филатов расхохотался так, что ему пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не сложиться пополам. Аня с грустью смотрела на него. Ей совсем не хотелось смеяться.

…Днем еще было совсем тепло, в воздухе разливалась золотистая осенняя нежность, но вечера приносили ощутимую прохладу. Аня сидела у костра, закутавшись в теплый плащ. Песня звенела дружно, задорно, но Аня, против обыкновения, не смогла развеселиться. Она уставилась в пламя, и отблески огня танцевали в ее глазах.

— Анюта, да что с тобой сегодня? Вся сама не своя.

— Ничего, Саш, — улыбнулась она в ответ. — Подустала просто.

— Работёнка у тебя, конечно… — вздохнул Саша сочувственно. В этом сочувствии еле заметно угадывалось напряжение. — Как там твой Филатов, не пристаёт, часом?

Аня дернулась, то ли от слова «твой», то ли от слова «пристает», а может, от всего сразу.

— Не пристаёт, — она понимала, что Сашка искренне беспокоится за неё, но всё равно ответ вышел холодным и колючим. Саша почувствовал это и мягко извинился. Аня же мысленно обругала саму себя. Она терпеть не могла подобных ситуаций, а они, как назло, проливались на нее словно из рога изобилия. Тёмные силуэты деревьев вокруг вдруг показались ей угрюмыми.

Саша сидел рядом молча, и она знала, что он не может пересилить себя, чтобы подняться и уйти, и от этого становилось только хуже. Наконец, он потянулся за гитарой.

— Ура, народ! Саня взялся за инструмент! — это завопили Юрка с Олесей, большие поклонники Сашиного творчества. Остальные, а было их человек тридцать, заулыбались и снова расселись на коврики вокруг костра. Костер тоже обрадовался и с треском выбросил сноп искр, украсивших ночь огненными звездами.

Саша пробежал ловкими длинными пальцами по струнам, проверяя их созвучие. Небрежный аккорд растаял в ночи, и Саша запел…

Аня замерла, уставившись в огонь. Он пел для неё, но как ей этого не хотелось.

О, Боже, как не хотелось…

Было время, я ходил дорогами, ведущими в пропасти.

Было время, я прятался в норах, хоронясь от напастей.

И я рвал на себе волосы и разбрасывался хлебом,

И я выживал и ждал, и я вроде был да не был…

Но вот настало время, когда я что-то понял…

Саня, Саня… Когда же это прекратится…

Люди тихо и прочувствовано подхватили припев:

Вышей мне рубаху, мама, я нашел свою Дорогу,

И по семицветной радуге я дойду до самого Бога.

Меня ждет мой Бог в резном лесном тереме,

В том тереме Любимая, в том тереме нет времени.

Аня почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

Сашка пел для нее. Он писал это, думая о ней.

А она думала о другом мужчине. Который, не то, что песни сочиняет, а вообще поэтов в грош не ставит. У которого глаза, словно холодная осенняя вода.

Странно, но у неё было ощущение, что ему бы тоже понравилась эта песня…

И я сбросил тогда свои шкуры и с кровью содрал все маски,

Я отринул крысиные гонки и пустые фальшивые ласки,

Я услышал дыхание Бога и, прозрев, разглядел Дорогу,

И я заплакал от счастья, лишь поставив на нее босую ногу.

И тогда я понял, что такое Вечность…

Уже в холодной тёмной палатке, заворачиваясь в толстый спальник, Аня всё чувствовала, как её горло сжимается от горечи. Вот умный, красивый, тонкий поэт и певец Саша Пересветов, даже фамилия и то прям сказочная — с одной стороны. А вот, с другой — желчный, холодный, усталый бизнесмен, никогда, наверняка, и не слышавший о зелёных книжках, не то, что читавший…

Я разжёг в себе огонь, и он горит ярче самого солнца,

Я нашел в себе источник вдохновенья и испил его до самого донца,

Я обрел свой Род, и мой Род позвал меня в Вечность,

И я стал Творцом, моя Мечта обрела бесконечность.

И тогда я понял, что такое быть Богом…

Ну что за глупая судьба!

Сашу и так за глаза называли Аниным, и никто особенно не сомневался, что все закончится Совместным творением. Аня даже передернулась от этой мысли. Нет, Нинка с Иркой, конечно, так не думали. И Ирка особенно. Ой, как было бы здорово, если и Сашка тоже так на нее смотрел, как Ира на него.

Боже! Чего ему от меня надо! Ну не мой это человек! Не нравится он мне! Тут подкралась непрошенная мысль, которой Аня всегда стыдилась. Но мысль от этого становилась только назойливей и в последнее время грозила принять размеры небольшого слона.

А дело в том, что у Ани сформировалось достаточно устойчивое неприятие так называемых «творческих личностей». И дело даже было не в матери, хотя и это сыграло свою злую роль. Просто слушать певцов и жить с ними — о, это совсем не одно и то же. Аня с трудом остановила вереницу неприятных мыслей, радостно покатившую по накатанным рельсам.

А Филатов… Ещё дня на работе не проходило, чтобы они не поцапались по какому-нибудь поводу. Конечно, не по делу. Аня работала добросовестно, и с тщательно и бесполезно подавляемым удовлетворением наблюдала, как растёт его доверие к её суждениям и серьезность доверяемых ей поручений.

Гендиректор теперь таскал её за собой всюду — на все деловые и неофициальные встречи, ненавязчиво оставлял приоткрытой свою дверь, принимая важных гостей, потому что обнаружил в ней способность ясно читать скрытые людские помыслы за их внешним поведением. Иногда ей казалось, что ему нравится ее общество, он шутил, вел себя просто и открыто, словно старый друг. И ей было просто и весело в такие моменты, она с интересом следила за ходом его мыслей, восхищаясь про себя его неиссякаемыми идеями, нестандартными решениями.

Иногда они, голова к голове корпели вместе над очередной задачей и в быстром диалоге понимали друг друга с полуслова. Но стоило им отвлечься на посторонние темы, как лёгкая парусная лодка её мысли мгновенно налетала на его могучий бронированный эсминец, разбиваясь вдребезги.

И тогда она с едва переносимой болью осознавала, что этот человек ей абсолютно чужой, больше того, он объединяет в себе всё то, от чего она когда-то отказалась, и воспоминания, которые похоронила в своей душе. Филатов-директор словно воплощал саму систему, перемалывавшую человеческие души. «Господин директор» — называла она его в такие моменты, зная и радуясь, что это его бесит.