Глава 7

Дрожащей рукой я подношу телефон к уху, предчувствуя недоброе.

— Ксюш? Что случилось?

Из трубки доносится прерывистый, задыхающийся шепот, полный слез и паники.

— Ясь... Маме... маме плохо. Она с утра заперлась в комнате и... и пьёт. Я вернулась из школы, а она рыдает, потом смеётся, что-то кричит про папу... Я боюсь!

Сердце падает куда-то в пятки, оставляя в груди ледяную пустоту. Нет. Как же не вовремя! Мама, ну зачем ты так с нами?

— Ксюш, слушай меня внимательно, — говорю я, стараясь вдохнуть в голос хоть каплю уверенности, хотя сама готова разрыдаться. — Всё будет хорошо. Я сейчас же выезжаю. Ты слышишь? Я уже еду.

Кладу трубку и замираю на месте, тупо глядя на заляпанную кофе стойку. Мир сужается до одной точки: до дома, где моя маленькая сестра в ужасе, а мама... Мама опять сорвалась.

— Есения? — Я вздрагиваю. Глеб Николаевич стоит напротив и пристально вглядывается в моё лицо. — Что-то случилось? Вы побледнели.

— Эм... семейные трудности, — выдавливаю я, сжимая перевязанную ладонь. — С мамой беда. Мне нужно домой, срочно. Но до конца смены...целых два часа, — Я с отчаянием оглядываюсь на почти полный зал.

Я не вижу другого выхода. Подбегаю к своей напарнице, Дашке, которая сегодня обслуживает столики.

— Даш, умоляю, прикрой меня! У меня дома ЧП, маме плохо. Я завтра отработаю за тебя, в любое время! Просто скажи Марине, что мне стало дурно, что угодно! Прошу тебя.

Даша смотрит на мое перекошенное лицо, на дрожащие руки и после недолгой паузы кивает.

— Ладно, беги, от тебя в таком состоянии только проблемы будут.

Я бросаюсь собирать свои вещи за стойкой, как вдруг снова слышу спокойный голос Глеба.

— Я подвезу вас. У меня машина рядом. И если нужна какая-то помощь... медицинская...

Я замираю. Принять помощь от преподавателя? Сесть в его машину? Это переходит все границы. Но Ксюшин испуганный голос в трубке звучит в ушах громче любого голоса разума.

— Да... — тихо говорю я, почти не веря себе. — Спасибо.

Направляю сестре сообщение: «Выехала. Минут 20. Держись, родная». Внутри всё клокочет.

«Опять. Опять всё в самое неподходящее время. Лишат премии, теперь точно, и где брать деньги на лекарства, на еду…»

Мы выходим на улицу. Глеб Николаевич подходит к здоровенному темному внедорожнику, открывает пассажирскую дверь. Я проваливаюсь в кожаное кресло, и меня обволакивает приятный запах его парфюма и чистоты салона.

— Адрес? — коротко спрашивает он, заводя мотор.

Я диктую, глядя в окно на мелькающие огни. В салоне тихо, только ровный гул мотора.

— Если нужно в больницу — скажи, — снова нарушает он молчание.

— Нет, вряд ли... — я сжимаю руки в замок на коленях. — Просто... у сестры болезнь серьёзная. Легочная гипертензия. Ей нельзя нервничать, это опасно. А мама... мама иногда не выдерживает. — Я закусываю губу, не в силах произнести вслух слово «запой».

— Я понимаю, — мягко говорит он. — Сложно, когда на тебе всё.

От его слов в горле снова встает ком. Да. Именно так. На мне всё.

Он подъезжает к моему дому, к знакомому серому пятиэтажному зданию с облупившейся штукатуркой.

— Спасибо вам огромное, Глеб Николаевич, — лепечу я, уже хватаясь за ручку двери.

— Есения, — он останавливает меня, достав из внутреннего кармана пиджака блокнот, отрывает листок и что-то быстро пишет. — Мой номер. Позвони, если что-то будет нужно. Всё что угодно.

Я беру теплый от его рук клочок бумаги, чувствуя, как по щекам разливается краска. Это уже выходит за все рамки.

— Спасибо, — еще раз шепчу и выскакиваю из машины, почти не помня себя.

Влетаю в квартиру. Картина, которая открывается мне, вышибает остаток воздуха. Мама сидит на полу на кухне, прислонившись к холодильнику. Распущенные волосы, заплаканное лицо. Она то тихо смеется, то рыдает, размазывая тушь по щекам. Рядом на полу — пустая бутылка.

— Мама... — падаю перед ней на колени, обнимаю её, прижимаю к себе. Она вся дрожит. От неё пахнет вином и горем. — Мамочка, всё хорошо, я здесь. Всё хорошо.

Я глажу её по волосам, по спине, как когда-то в детстве она гладила меня. В глазах стоит пелена, но я не плачу. Сейчас нельзя.

— Ксюш, — бросаю сестре, которая стоит в дверях, бледная как полотно, — выбрось всё, что есть из спиртного. И принеси, пожалуйста, мамины капли и стакан воды.

Пока Ксюша бежит, я продолжаю держать маму, тихо шепча ей утешительные слова. Она всхлипывает, уткнувшись лицом в мое плечо.

— Прости, Ясенька, прости... — бормочет она. — Нервы... На работе вчера... выговор... Не справляюсь...

— Ничего, мам, ничего страшного, — говорю я, и сама удивляюсь, откуда во мне этот спокойный, взрослый тон. — Мы справимся. Всегда справлялись.

С помощью Ксюши удается уговорить маму выпить капли и уложить её в постель. Она почти сразу проваливается в тяжелый, беспокойный сон. Я сижу на краю кровати, держа её горячую руку в своей, и смотрю на её осунувшееся лицо. Злость куда-то ушла, осталась только усталая, бесконечная жалость.

И тут в тишине раздается тихий щелчок — смс на мой телефон.

Достаю его. Незнакомый номер.

«Есения, это Глеб Орлов. Узнал ваш номер в деканате. Всё ли хорошо?»

Я смотрю на эти строки, потом на спящую маму, на Ксюшу, которая робко жмется в дверях. И впервые за этот бесконечный день чувствую, что я не одна в этой борьбе. Что кто-то, пусть оттуда, из другого мира, простирает руку, чтобы помочь.

И это чувство одновременно пугает и дает какую-то крошечную, хрупкую надежду.