Глава 2

Запах ударил в ноздри раньше, чем вернулось зрение. Явственно пахло зверем, дымом костра, и к этому неприятному букету примешивался тонкий аромат крови. Казалось, стоило бы поморщиться от него, но организм с жадностью вдыхал воздух, где-то в глубине разума восторженно чувствуя себя живым.

Зрение никак не возвращалось, и я потёр глаза ладонями. Руки ощущались странно и непривычно. Пелена перед глазами спадать не желала, как я не продолжал их тереть. Чувство слепоты пугало и внушало беспомощность. Никогда ещё зрению не доводилось меня подводить.

Глаза жмурились, будто я смотрел на ярчайшее солнце, и тут меня изо всех сил встряхнули. Грубый гортанный голос отрывисто проговорил, издав нечто маловразумительное для слуха. Я ничего не разобрал, но меня снова затрясли, продолжая что-то требовать. Этот ломанный язык вдруг привычно отозвался в голове, и вместо мешанины слов, я отчётливо понял, что именно говорят.

— Открой глаза, убогий крот! Узри свет!

Эту фразу сопроводили особенно сильной встряской. Пелена перед глазами немного размылась, но вместо солнца я узрел отвратительную голову. Рогатая башка минотавра уставилась на меня, вся измазанная кровью. Никогда я не верил в существование ада, но мысли о демоне возникли сами собой. Минотавр открыл рот, показав зубы, и я, изо всех сил размахнувшись, ударил его правой рукой в лицо. Голова на миг отшатнулась, но её обладатель не остался в долгу. Тяжёлый кулак влетел мне в челюсть, опрокинув наземь. Зубы скрипнули, но удар выбил остатки застилающей глаза пелены.

Вместо минотавра на меня гневно смотрел рослый безбородый мужчина, одетый в широкую рубаху из сыромятной кожи. На его голове красовался убор, изготовленный из части шкуры, снятой с какого-то быка. Рога, закреплённые на нём, лишь незначительно провисали при резком движении. Лицо человека, и без того смуглое, было покрыто засохшей кровью.

— Вернулся? — гулко спросил он.

Возвращаются туда, откуда уходят, а в этом живописном месте мне ранее бывать не приходилось. Сейчас я разобрал, что сижу на полу в неглубокой пещере, и справа от меня тихий голос что-то бормочет.

Лишь только я собрался поглядеть, кто ещё находится неподалёку, как «рогатый» нехорошо прищурился и повторил вопрос. Медлить я не стал, и торопливо проговорил:

— Вернулся.

Моя речь послушно перевела мысли, но на этом языке раньше мне разговаривать не выпадало. Звучание отдалённо походило на чукотский, хоть и значительно отличалось. Но этот человек чукчей уж точно не был. Его наряд напомнил мне картины, изображающие североамериканских индейцев, призывающих бизонов. От этой мысли сделалось не по себе, и я с ужасом уставился на собственные руки. Не мои, разумеется.

Мысли завертелись в голове, но толку от них было немного. Каким-то образом я оказался заброшен в чужое тело. Достаточно грязное, к тому же. Судя по всему, его предыдущий хозяин не очень-то жаловал мытьё. Из одежды на мне была только набедренная повязка из кожи, и глядя на ступни, я понял, что им от рождения доводилось ходить босиком.

— Вернулся… — с явным сомнением произнёс мужчина. Он покосился влево, и я рассмотрел прислонённую к стене палицу. На древке, немногим короче метра, с помощью кожаных полос был закреплён яйцеобразный камень. Уловив замешательство «рогатого», я вдруг осознал, что он раздумывает над тем, не опустить ли эту дубину мне на голову.

К счастью для меня, «рогатый» не стал тянуться за палицей. Он смерил меня оценивающим взором и сказал:

— Кого ты встретил на своём пути? Кто вернул тебя обратно?

Вопрос явно с подвохом, но медлить с ответом не стоит, поэтому говорю:

— Ты вернул меня.

— Нет. Я ждал, когда ты вернёшься. Кто из зверей указал тебе путь?

Вот зараза… Похоже на обряд инициации. А этот «рогатый» местный шаман… И кого я должен был встретить? Тотемное животное племени? Или просто любого из зверей? И что этот зверь будет означать? Станет моим покровителем? Или же я буду должен добыть его, чтобы завершить обряд? Вряд ли… Скорее первый вариант.

От угрюмого взгляда «рогатого» в моей непослушной голове всё окончательно перепуталось. Никакие звери не приходили на ум, пока где-то в глубине разума не промелькнуло изображение смилодона из музея Ла Бреа. К моему удивлению, память прежнего хозяина услужливо отозвалась, отчётливо представив громадную кошку. Только уже в её природной среде… От неожиданности, я не сдержался и произнёс раньше, чем успел обдумать:

— Рэлк.

Это означает — пятнистый. Память реципиента отлично представляла, о ком именно идёт речь. Значит, у смилодонов была пятнистая шкура, а вовсе не однотонная, как у львов… Какая к чертям разница! Что за дурацкие мысли? Важно то, что их образы остались в памяти. Стало быть, эти милые создания бродят где-то там… За пределами пещеры. А с ними, должно быть, и остальной проклятый зверинец той далёкой эпохи… Ох, ё…

Я ущипнул себя, но происходящее уж точно не являлось сном.

— Пятнистый! — зло хмыкнул шаман, но отчего-то перестал поглядывать на дубинку. Казалось, мой ответ его вполне устроил. Он задумался, будто шепча что-то про себя, и протянув вперёд руку, указал на меня ладонью:

— Ты родился вновь. Отныне ты — Нэв. Да будет рука твоя крепка, ноги быстры, а глаз верен. Ты можешь выйти. Пусть Отец увидит тебя.

Насчёт руки можно не сомневаться. Под левым глазом шамана явно намечался хороший фингал. А вот остальное… Наличие какого-то непонятного отца меня совсем не радовало. Да и новообретённое имя вызывало вопросы.

Нэв — означает Забытый. Тогда я ещё не знал, отчего Грынк, или Слышащий, придумал для меня именно такое прозвище. Я осторожно поднялся на ноги и наконец рассмотрел человека, находившегося справа от меня.

Это был парень, примерно лет пятнадцати, с длинными тёмными волосами. Он ползал по сухой траве, устилающей участок пола, но то и дело останавливался, становился на колени, и начинал тихо разговаривать с невидимым собеседником. Очевидно, тот отвечал ему, потому что эмоции на лице парня беспрерывно менялись. Он хмурился, возражая, потом начинал улыбаться, беспрерывно шевеля руками, будто убеждая. Разобрать его слова было совершенно невозможно. Почти неслышные, они напоминали отдельные звуки, скорее подходящие горлу животного. При первом взгляде на парня, я принял его за сумасшедшего, и только мгновением позже догадался, что странное поведение обусловлено воздействием какого-то вещества.

Шаман тоже поглядел на него, и в тёмных глазах промелькнула усталость. Судя по поведению парня, отпустит того не скоро, а значит шаману придётся терпеливо ждать. Впрочем, сам виноват. Должно быть неправильно рассчитал дозу для инициируемого. Вот теперь жди, пока тому удастся возвратиться из мира грёз.

Интересно, а что же он дал такое? Бесспорно, сильное вещество. Но поразмышлять мне не довелось. Шаман подтолкнул к выходу из пещеры, и я неохотно послушался.

Ожидание встречи с новоявленным родителем ничуть не радовало, но за пределами пещеры не оказалось ни одного человека. Внизу, у подножия горы, виднелось небольшое озеро, а неподалёку, метрах в пятидесяти, я заприметил стекающий вниз ручеёк.

Только увидев воду, я понял как хочется пить. Не думая больше ни о чём, я устремился к ней. Источник бил из скальной трещины, и вода, выходящая из недр земли, оказалась ледяной.

Напившись, я постарался умыться, насколько было возможно. В голове немного прояснилось, но мысли не радовали. Мне ничуть не хотелось вести образ жизни первобытного охотника. Глядя вниз, я подумал, что стоит отыскать подходящий участок, спрыгнуть и разбиться в лепёшку. Но надо мной мелькнула большая крылатая тень, и летящая птица, напоминающая кондора, недовольно крикнула. Должно быть, возмущённая отсутствием поживы. Мне явственно представилось, как такие создания примутся рвать тело, и прыгать с обрыва вмиг расхотелось. Не дождутся. Птица сделала ещё круг, немного снизившись. Я оглянулся в поисках подходящего камня, но вокруг находились только крупные глыбы.

Птица не была кондором. Теперь, когда она опустилась ниже, стал заметен охристо-серый окрас оперения с многочисленными пестринами более тёмного цвета. Шею полностью покрывали перья, а значит, специализированным падальщиком птица не являлась. Массивный клюв ничуть не напоминал таковой у кондора, и даже у виденных мной скелетов тераторниса. Этот клюв был сильно закруглён, созданный рвать живую добычу. Всё поведение птицы воплощало уверенность в себе, и глядя на её скользящий силуэт, я впервые подумал, что она может быть опасна.(1)

Привычные мне орланы не атакуют людей, даже когда у них отнимают птенца. Птицы пикируют на человека, но не решаются напасть. Эта же птица бесспорно рассматривала меня в качестве добычи. Размах её крыльев как минимум вдвое превышал орланов, а тело выглядело гораздо массивнее.

Я выпрямился во весь рост, поднимая руки, чтобы казаться больше, убеждая птицу отказаться от атаки. Поднять меня и утащить ей было не под силу, но я не знал её повадок. Быть может, она просто расклюёт добычу на месте и улетит, или попытается сбросить вниз, а потом уже полакомится мёртвым телом. Её наглая уверенность мне не нравилась.

Она сделала ещё круг, и наконец мне на глаза попался удобный для броска крупный камень. Я двинулся к нему, не сводя взгляда с птицы, и осторожно наклонился, следя за крылатым силуэтом.

Лишь только я принялся наклоняться, птица ускорилась и резко снижаясь, попыталась атаковать. Атака не стала для меня неожиданностью. Ведь именно такое поведение птицы я и предполагал. Она растопырила лапы, падая, но булыжник нашёл свою мишень. Промахнуться было невозможно. Тяжёлый камень угодил в птицу, заставив отклониться от цели. Она обрушилась на камень в нескольких метрах от меня, и пока подпрыгивала, пытаясь снова подняться в воздух, я опрометью бросился бежать к пещере. Убить это пернатое голыми руками не выйдет. К тому же, на клювах и когтях хищных птиц уйма патогенных микроорганизмов. Даже незначительная рана может привести к заражению крови.

Я остановился у пещеры, опасаясь реакции шамана на моё позорное бегство. Очевидно привлечённый шумом, он подошёл ко входу и уставился на меня с недовольством. Я обернулся, собираясь показать ему птицу, но та куда-то подевалась. Пока я бежал, то не смотрел вверх, и не понял, что она отказалась от преследования. Так и не увидев её, и глядя на немой вопрос шамана, сказал:

— Птица.

Очевидно, я что-то напутал. Шаман недоумённо хмыкнул, но произнёс:

— Да-тэх?

Мозг наконец-то сообразил. Да-тэх — означает Большое Крыло или Большой Крылатый. Он не птица. Вернее сказать, птица, но особенная. Есть он, а есть все остальные. Их можно назвать просто кев — птицы, но этот хищник в глазах местных имеет другое значение. Вообщем птица с большой буквы. И пожалуй, я с ними соглашусь. Этот Крылатый заслуживает особого внимания.

— Он.

Кивать я не стал. Надо хоть немного собраться с мыслями. Привычные мне жесты здесь могут означать совсем другое, а мозг, как назло, отчаянно тормозит. Впрочем, могло быть гораздо хуже. Если бы я не понимал язык, этот служитель культа попросту бы расколотил мне голову палицей.

Шаман указал на копьё с каменным наконечником подле одной из стен. Пока я забирал его, то обратил внимание на покрывающие пещеру рисунки. Все они были выполнены белой краской, но вместо привычных животных, изображали круги и водовороты.

Парень ещё не пришёл в себя, но уже значительно замедлил движения. Он продолжал что-то бормотать, но бродить на четвереньках явно умаялся.

Очевидно глазеть на инициируемого являлось исключительной привилегией шамана, и «рогатый», скорчив суровую гримасу, прогнал меня из пещеры. Но я далеко не ушёл. Усевшись на нагретый солнцем камень, принялся изучать оружие.

Древко имело в длину примерно полтора метра, и его поверхность носила следы обработки, хоть и довольно грубой. Тот, кто обрабатывал древесину, делал это неравномерно, отчего поверхность оказалась волнистой. Но вот зажатый в расщепе наконечник заставил меня уважать неизвестного мастера. Выполненный из кремня, он достигал в длину около десяти сантиметров, и обладал острыми краями. Мастер явно знал толк в своём деле, и глядя на превосходно отретушированную поверхность, я печально задумался о собственных навыках.

Кремнёвое оружие — вещь хрупкая и недолговечная в использовании. Наконечники ломаются, особенно при охоте на крупную дичь. Их требуется много. Возможно, процедурная память реципиента откликнется, едва дело дойдёт до работы с кремнем. Но это лишь в том случае, если ему самому регулярно приходилось изготавливать наконечники. Глядя на проделанные с двух сторон желобки и общую тщательность работы, изрядно засомневался в том, что парень, в чьём теле я очутился, изготовил наконечник самостоятельно.

Голова болела, как после хорошего похмелья, во рту ощущалась противная сухость. Последствия для организма от шаманского зелья только начинали нарастать. Я снова побрёл к ручейку напиться, молча кляня «рогатого» за его ритуал.

Ледяная вода никак не могла утолить жажду, и я задумался о том, какую дрянь принял владелец тела. Судя по тому, что она воздействует на зрение, в ней содержится что-то подобное атропину. Из известных мне растений, это прежде всего дурман, не зря имеющий своё характерное название. Возможно, именно его и применил шаман. Очень даже возможно. Ведь известны религии, где широко применялось это растение…

И тут я рассмеялся, внезапно осознав, что означают рисунки. Это же никакой не водоворот! Это распускаются бутоны священных цветов! И как я сразу не сообразил… Конечно, это дурман, только не обыкновенный. Это дурман Райта, ещё известный, как священный или праведный. Только его цветы распускаются столь необычно.

Владея копьём, мне уже было не нужно опасаться птицы, разве что она сумеет незаметно приблизиться. Уходить от родника не хотелось, ведь я чувствовал себя верблюдом после далёкого пустынного перехода. Казалось, сколько не пей — не напьёшься. Потому я уселся немного в стороне от источника, рассматривая окрестности.

Неглубокая горная долина поросла лесом. Озерцо у подножия опоясывали сосны и незнакомые мне хвойные деревья. Высокие, с толстыми стволами, они возвышались над соснами, словно могучие колонны, устремившиеся к небу.(2)На озере плавали птицы, смутно различимые с моего наблюдательного поста. Это были утки, либо нечто схожее с ними, но достоверно рассмотреть не представлялось возможным.

При мысли об утках, захотелось есть, и чем дольше я глядел на озеро, тем больше размышлял о пропитании. Мне так и представлялись рыбы, скрытые в его глубине, но уже поджаренные, с хрустящей корочкой. Поймать их, не имея снасти, хотя бы завалящего шнура, можно было и не мечтать. Для того, чтобы добыть утку, моё копьё тоже не годилось. Да и можно ли есть прошедшим инициацию? Может нас ожидает ещё какой-нибудь ритуал? Ведь обещанный «рогатым» отец так и не соизволил явиться. Должно быть, у него хватает дел и без меня.

Солнышко пригревало, и я едва не задремал в его ласковых лучах. Но вовремя опомнился, заставляя себя подняться и пройтись, чтобы отогнать сон. Дремать на этом склоне уж точно не стоит. Даже если птица не вернётся, то вполне может найтись ещё какой-нибудь хищник. Ведь если местность вокруг — это древняя Америка, то хищных животных хоть отбавляй. И это только тех, о которых известно по ископаемым находкам. А сколько неизученных зверей могло остаться в прошлом, не хотелось и думать.

Время тянулось медленно. Я уже устал от бесконечного ожидания, когда из пещеры донеслись голоса, и шаман вывел парня на свет божий. «Рогатый» воздел руки к небу, и парень, пошатываясь, неуклюже повторил его движение.

— Великий Отец смотрит на нас! — проревел шаман. — Да озарит он наш путь!

Вот, значит, в чём дело… Отец, называется… Это так они обращаются к Солнцу! А я-то думал…

«Рогатый» показал мне кулак, и я воздел руки, подобно ему, глядя на светило. Этот шаман явно не походил на привычный образ мудрого старика. Высокий и крепкий, он был словно свит из мускулов, и явно не гнушался втолковывать волю Духов железной рукой. От его удара до сих пор гудела половина лица, и это он ещё щадяще приложился.

Наконец шаману надоело выпрашивать у Солнца покровительства, и он снял свой головной убор, перестав походить на минотавра. С большой аккуратностью сложил рубаху, и я понял, что это часть ритуального наряда.

Парень обратил на меня внимание. Он, казалось, обрадовался, и принялся спускаться.

Его зрачки ещё напоминали блюдца, и приложив ладонь в виде козырька над глазами, он произнёс:

— Мы вернулись!

«Кто вернулся, а кто и нет», — печально подумал я, но вслух сказал совсем другое:

— Да. Вернулись. Теперь я — Нэв.

Прежнее имя, скорее всего, полагалось оставлять в прошлом, и парень, явно удивившись моему новому прозвищу, ответил, легко ударив себя кулаком в грудь:

— Грынк назвал меня Лат!

При этом слове в мозгу возник образ тапира, пробирающегося через узенькую речушку. Как я понял по реакции парня, это имя ему явно не пришлось по душе, хотя услышав моё, должен был радоваться, что оно ему не досталось. Очевидно, шаман был не в духе от долгого ожидания, и потому нарёк паренька Тапиром. А может, у него были какие-то свои, непонятные мне причины. В любом случае, Лат ничего не забыл, а вот я чувствовал себя дураком, не имея представления о племени. Спрашивать было неудобно, и я решил подождать подходящего момента.

Примечания

1 — Птица, попытавшаяся напасть на главного героя — это айолорнис, вымерший вид тераторных птиц. Обычно её изображают похожей на более мелкий вид — тераторнис Мерриама, но по мнению автора, она скорее могла походить на аргентависа, крупнейшего из тераторнид.

2 — Незнакомые герою хвойные деревья это псевдотсуга Мензиза, ещё известная, как Дугласова пихта.