Глава 14

Уксусные цветы хороши тем, что отпугивают мух. Внутри шалаша не найти ни одной. На входе висит здоровенный едко пахнущий веник, и даже москиты не рискуют залетать в жилище.

Я сам пропитался запахом насквозь. Мне кажется, всё вокруг пахнет невыносимым камфорным уксусом. Даже кусочки мяса, принесённые сестрой, обладают подобным ароматом.

Нехотя жую тёмно-бордовую мякоть, мысленно усмехаясь, что мамонт на вкус неплох. Стараюсь отвлечься от тягостных мыслей и вспоминаю дурацкий разговор с Костей о борще из мамонта. Как давно это было…

Людям свойственно отдыхать от цивилизации. Их притягивают походы, сплавы, охота, рыбалка, подъём на горные вершины… Но даже тогда цивилизация остаётся неподалёку. До неё можно дотянуться, если что-то случается в процессе отдыха. Только оказавшись навсегда отрезанным от неё, понимаешь, насколько это плохо.

Убогая больница северного городка, да что там больница, любой фельдшерский пункт, мне сейчас кажется невероятным уровнем развития медицины. А копеечные антибиотики, продающиеся в каждой аптеке, просто манной небесной.

Теперь мне до них дальше, чем до Луны пешком, и от воспоминаний о прошлом делается неприятно. Попав сюда, я не очень-то ценил подаренную жизнь, и только сейчас понял, что действительно боюсь её потерять.

Вместо лекарств у меня отвары в корявых горшочках и сушёные корешки неизвестных трав. Вместо врача — я сам, со скудными познаниями в элементарной медицине, и только присутствие Та-шиа заставляет держаться уверенно.

Шумящая Вода старается быть рядом, но ей приходится ходить вместе со всеми за хворостом, искать для меня траву, или пластать мясо на тонкие ломтики.

Сегодня третий день после встречи с короткомордым, и раны, оставленные его когтями, выглядят неважно.

Та, что на плече, опухла меньше остальных, хотя и находится в месте, которое постоянно шевелится. А может, как раз именно поэтому. Или же на одном из когтей было меньше грязи. Не знаю. Но эта рана вполне может зажить, если её промывать.

Багровая полоса, лишённая кожи, от плеча до кисти, на первый взгляд страшна и пугающа. Но она заживёт. Я лью на неё отвар из едких цветов несколько раз в день, и воспаление не становится больше.

Две раны на груди беспокоят по-настоящему. Они воспалились и нарывают. Грудь пылает огнём, который нечем затушить. Я весь горю от него, будто угодил в костёр.

Наверное, их надо вскрывать и чистить. Но обрабатывать всё равно нечем. Зашить раны повторно очень сложно, там и так нет живого места от грубых проколов. Тем более, шить в этот раз придётся Шумящей Воде.

Сестра говорит, будто вернувшись с охоты, Хэг-яр побил жену за то, что прикасалась к чужому мужчине. Теперь я понимаю, почему не встречаю Жёлтое Дерево, когда выхожу из шалаша, и её малыши не бродят у нашего жилища.

Таких последствий своей безобидной просьбы я не мог и предположить. Тем более, что шили мои раны на глазах всех присутствующих. Ярость охватывает при одной мысли, что Жёлтое Дерево невольно пострадала из-за меня. Но её приходится гасить. Вмешиваться в чужую семью не принято. Никто не поймёт, почему это Плывущий Олень не может побить свою жену. Если бьёт — значит, заслужила. Даже Камню пришлось убить двоих, прежде чем понести смешное наказание.

Потому смиряем злобу, но не по методу Грынка, а по своему собственному. Ем самые горькие листья. В свёртке из шкуры лежит большая горсть корешков и листвы. Амыра приносит всё новые части растений, вспомниная о том, что кто-то вылечился с их помощью. Правда, от совсем других болезней, но да ладно. У меня есть целая куча листьев, которые она притащила с огромным восторгом, потому что наконец нашла нужный куст. Его едят олени, когда, по мнению Амыры, им нездоровится, а значит и мне будет в самый раз.(14)

Как ни прискорбно, но жую эту дрянь, надеясь, что она не очень ядовитая. Вкус неприятный и запах не лучше. Но когда это лекарства были приятные? Потому жую и не умничаю. И красные корешки, и эти листочки, и какую-то содранную тонкую кору, и ещё корешки, и ещё листья…

По способности пережёвывать растения, я скоро превзойду бизонов, но Амыра не унимается. Я удивлён, что она проявляет такое участие.

Амыра вдова, и по местным меркам достаточно старая. Лет около сорока, если не больше. Её муж и старшие сыновья погибли на охоте, дочери отданы замуж, и из всех детей рядом остался маленький Арп — Солнечный Луч. Ему около десяти, и больше всего мальчишку тяготит чрезмерная опека матери. Конечно, чрезмерная только в его глазах.

С не меньшим усердием, чем Хвост тянется к Камню, Солнечный Луч уклоняется от материнского внимания. Он хочет быть взрослым, самостоятельным, и ждёт не дождётся, когда станет охотником.

Вечереет. Лёгкий ветерок тянет прохладой, и я собираюсь пройтись к реке и обратно. Торчать в шалаше надоело. Голова на ощупь словно горячий уголь, и чувствую я себя не лучшим образом, но надо приободрить Та-шиа. Она слишком расклеилась в последние дни.

На ремнях сушится целая гора мяса. Наверное, мамонта забрали почти полностью. Между деревьями и жердями багровеют ряды узких полос, и вокруг них бродят двое подростков с копьями.

Один из них — Чаг, второй из сыновей Волчьего Человека. Его детское имя означает — Ловкий. В следующем году Чагу предстоит проходить испытание. Завидя нас, парень морщится, очевидно считая неблагодарными, но в отличие от Твёрдой Руки, не глядит так, словно в мыслях уже опустил на мою голову топор.

Та-шиа презрительно фыркает, всем своим видом показывая, насколько она презирает почти-брата, и Чаг отводит глаза. Характер у него куда попроще, чем у старшего.

Женщины закончили свою дневную работу и теперь на стоянке шумно. Они готовят еду, громко переговариваясь. Дети шумят не меньше, играя друг с другом, или что-то выпрашивая у матерей. Возле шатра Женщины-Облака суетится Хвост, укладывая ветки в костёр.

Сам Тынг сидит рядом, на расстеленной бизоньей шкуре, и Женщина-Облако втирает в его кровоподтёк какую-то мазь.

— Шумящая Вода, а что делает Женщина-Облако?

— Жир Ушастого Зверя хорошо лечит раны! А ещё лучше смешать его с кровью и мозгом, и только потом мазать. Женщина-Облако говорит, что это всегда помогает.

Та-шиа хмурится, недовольная моим упрямством. Не далее, как сегодня утром, я отказался от чудодейственного снадобья, и в глазах сестры выгляжу пустоголовым дураком.

Камень не очень-то доволен процедурой. Прикосновения Женщины-Облака причиняют охотнику боль, хоть Камень бесстрастно терпит её. Кровоподтёк растёкся на всю грудь и живот, и выглядит устрашающе. Руки Женщины-Облака обращаются с ним вовсе не нежно, а словно выделывая шкуру, и я не знаю, чего от её лечения больше — вреда или пользы.

Тынг молча кивнул, приветствуя меня, и я проделал точно такое же движение. Камень тоже недоволен моим упрямством. Мамонтовый жир — отличное средство для заживления ран. Это известно каждому.

У шатра Грынка растянута для просушки медвежья шкура. Не понимаю, зачем Слышащему понадобилась эта облезлая дрянь.

Мыр-ин кормит младенца грудью, устроившись на траве. Рядом с ней Дэгна и Улга, молодая жена Эль-ыта. Её имя означает — Нить, но я ни разу не видел, чтобы она шила.

Женские взоры приковываются ко мне, внимательно разглядывая раны. Не удивлюсь, если они обсуждают, сколько я ещё проживу.

Шатёр Грынка стараюсь миновать поскорее. Слышащему не понравилось, что я отказался от его лечения, и если бы не расстройство из-за потери Черит и рождения дочери, наш вождь, скорее всего, не простил бы такого сомнения в его врачебных талантах.

Лекарь из Грынка был откровенно неважный. Он полагал, что корень священного цветка, при должном усердии больного, излечивает абсолютно всё. А ещё, разумеется, надо разрезать нитки, стягивающие края ран. Чтобы избежать конфликта, я принял сухие корни, клятвенно пообещав делать отвар для промывания, и теперь старался не попадаться вождю на глаза.

Нет, отвар я даже сварганил и для разнообразия поливал им раны на груди. Но легче не становилось. Только уксусные цветы действительно боролись с воспалением.

Дальше шатёр покойного Тке-нора. Его жена отплакала положенное время и теперь уже не чернит лицо сажей. Её младшие крутятся рядом, но Лата не видно.

Идём к галечной косе, не рассчитывая никого повстречать, ведь обычно люди из племени купаются левее, где удобный залив, да и немногим ближе к стоянке.

Ещё издалека я замечаю на косе женщину, которая умывает ребёнка. Второй малыш смирно ждёт своей очереди.

Это Лирги — Добрая. Молодая вдова, у которой трое детей. Старшей девочке около семи. Двоим сыновьям примерно пять и три года. Её муж неудачно поохотился на равнине, угодив под несущееся стадо, и теперь Лирги одинока.

Будь у неё поменьше детей, возможно, кто-то из охотников взял бы её второй женщиной, но взваливать на себя чужих детей никто не решается. Лирги приходится несладко, но почему-то она не слишком вызывает у меня сочувствие.

Родители назвали её Доброй. В отличие от мужчин, чьи имена меняются в течение жизни, женщины, за редким исключением, носят данное в раннем детстве. Тогда, быть может, Лирги и была доброй.

Она худая и высокая, с узким лисьим лицом и пронзительным взглядом карих глаз. Женщина бойкая и сварливая, под стать Латовой матушке, хоть и значительно моложе. Своих детей, как мне кажется, она откровенно недолюбливает.

Зачем Лирги притащила их купаться так поздно, не понимаю. Солнце заходит и хорошо обсушиться не выйдет. Разве что у костра. Но в воде мелькает плывущая фигура, и я различаю Твёрдую Руку. Он подплывает ближе, и выходит на берег немного в стороне.

Лирги бросает на него быстрый взгляд, и тут же снова принимается умывать ребёнка. По-моему, несчастный мальчик отмыт уже трижды. Теперь я понимаю, отчего женщина пришла на косу так поздно.

Ньив-ирн отряхивается, как переплывший реку пёс, и только сейчас замечает меня с Та-шиа. Лирги давно заприметила нас, и крайне недовольна нашим появлением.

— Не будем им мешать, — говорю сестре и поворачиваю в сторону. — Пройдём к тому месту, где много ракушек. Там уж точно никого нет.

— Пойдём, — соглашается она. — Я не хочу, чтобы Твёрдая Рука видел меня голой.

Та-шиа на мгновение задумывается, а потом тихо спрашивает:

— Ты сказал, не мешать им. Думаешь, Добрая пришла сюда, чтобы повстречать Твёрдую Руку?

— Да. Или ты думаешь, ей нравится мыть детей по несколько раз подряд?

— У неё их трое! Неужели Добрая думает, что может стать женщиной Твёрдой Руки? Зачем молодому охотнику вдова с тремя детьми?

— Она их ещё пару раз искупает, и станет на ребёнка меньше.

Та-шиа испуганно ахает. Я постоянно забываю, что с ней нельзя шутить. Здесь вообще сложно с чувством юмора.

— Твёрдая Рука хороший охотник, — нехотя говорит сестра. — Он не захочет брать вдову. Он возьмёт красивую девушку. Добрая его не уговорит.

— Как знать. Может, у неё и получится. Заведёт от него четвёртого ребёнка и придётся Твёрдой Руке взять её себе.

— Нет! — Та-шиа мотает головой. — Тогда её должны изгнать. Вдова не может рожать. Если она рожает, то значит, чужой мужчина берёт её. Это дурно. Такую женщину прогоняют.

— Но ведь у Твёрдой Руки нет собственной женщины.

— Он не возьмёт Добрую. Он слишком горд, чтобы взять себе вдову, даже если та и рожает сыновей. Когда у Доброй появится живот, то женщины прогонят её.

— Так всегда бывает?

— Две весны назад прогнали Тэю, Улыбку. Она понесла от Плывущего Оленя. Но он не захотел взять её второй женщиной. Улыбка сказала, что не виновата. Плывущий Олень силой овладел ею. Но Слышащий не поверил, хотя даже Жёлтое Дерево просила за неё.

— А остальные женщины?

— Почти все решили, что Улыбку следует прогнать. Слышащий согласился с ними. Её сына взяла Колючка. Солнечный Луч — это сын Улыбки.

— А сама Улыбка?

— Она шла за племенем, пока мы были на равнине. Я слышала, Волчий Человек говорил, что Улыбка приходила к добыче, когда уходили охотники, и выживала, подбирая остатки. А потом лев съел её. Волчий Человек сказал, что от Улыбки осталась только голова.

— Добрая знает об этом?

— Да. Она тоже хотела, чтобы Улыбку прогнали.

Захожу в воду до пояса, и осторожно, чтобы не намочить раны, пытаюсь обмыться. Та-шиа оглядывается, и сбросив платье, следует за мной. Сестра считает, что купаться вместе вполне прилично. Главное, чтобы её не видел чужой мужчина.

Обычно меня это раздражает, но сегодня всё равно. Я набираю в ладонь воду, чтобы намочить голову. Мне кажется, что от температуры она скоро закипит.

— Если окунёшься целиком, то лучше остынешь. Ты горячий.

— Нельзя, чтобы грязная вода попала в раны.

— Она не грязная! Мы ведь её пьём!

— Для раны — грязная.

Мои капризы сестре не по душе, но она больше не спорит. Та-шиа выходит на берег и отжимает волосы. Ей холодно, но вытереться нечем. Ткани здесь неизвестны.

Чувство прохлады приятно освежает. Даже мысли в голове приходят в порядок. Но быстро темнеет, и я с сожалением покидаю воду. Та-шиа нетерпеливо ждёт. Из зарослей слетелись москиты, кружа вокруг сестры. Та-шиа размахивает зелёной веткой, отгоняя комаров, но их слишком много.

Я замечаю, что к раненой руке москиты не приближаются. Запах цветов им не нравится.

— Пойдём отсюда, — говорит сестра. — Меня уже всю искусали.

Возвращаясь назад, замечаю подле костра Слышащего, а рядом с ним Камня и Волчьего Человека. Грынк смотрит на меня и проговаривает своим громким голосом:

— Как твои раны, Забытый?

— Уже лучше. Отвар из корня белого цветка хорошо помогает.

Камень машет рукой, показывая, чтобы я садился рядом, и отказываться не следует. Не нужно им видеть, насколько я слаб. Отпускаю Та-шиа и осторожно сажусь на расстеленную шкуру.

Волчий Человек принюхивается и морщит нос, уловив уксусный запах. Слышащий тоже почуял его. Он задумчиво произносит:

— Зачем ты берёшь у Колючки эти цветы? Корни белого цветка помогают куда лучше.

— Да, — соглашаюсь для вида, — но они не отгоняют мух. Я не хочу, чтобы мухи ползали по моим ранам.

Такой ответ Слышащего вполне устраивает, но он внимательно глядит на раны и недовольно хмыкает:

— И кто тебя надоумил их зашивать? Так никогда не делают. Неужели ты не знал?

— Я подумал, что тогда шрамы от когтей останутся меньшими.

— Шрамы не портят охотника! — удивляется Волчий Человек. — По ним всегда можно сказать, что за мужчина перед тобой!

— Да, — произносит Камень. — У Летящего Копья лицо было рассечено надвое, и он гордился этим! Ведь каждый знал, что он не побежал от Каменного Старика!

— Шрамы и так будут видны.

— Будут, — говорит Грынк. — Ты поступил храбро, Забытый, встретив Каменного Старика лицом к лицу, как и подобает мужчине. Теперь ты можешь взять себе женщину, когда соберёшь выкуп.

— Я не тороплюсь.

— Без женщины трудно, — ухмыляется Волчий Человек. — Шумящая Вода может носить хворост и готовить еду, но ты скоро поймёшь, что она не заменит женщину.

— Она слишком близка с тобой, — недовольно произносит Слышащий. — Шумящая Вода всегда рядом. Будь осторожен. Не забудь, что у вас одна кровь.

— Об этом нельзя забыть. Она — моя сестра.

— Шумящей Воде нужен мужчина, — вздыхает Грынк. — Она красивая. На осенней охоте многие станут говорить с тобой. Не спеши отдавать её. За Шумящую Воду можно получить хороший выкуп.

— Она сама решит, к кому пойдёт.

— Только моему брату могло прийти в голову давать обещание женщине! — презрительно скривился Волчий Человек. — Он слишком жалел Шумящую Воду. А всё потому, что не взял себе другой женщины после смерти Осени. Новая женщина смогла бы убедить его, что не следует потакать прихотям дочери.

— Красный Топор слушал только себя, — буркнул Камень. — Если бы новая женщина попробовала сказать ему, как нужно поступать, то он бы её убил.

— Он жалел Осень.

— Она никогда бы не посмела говорить Красному Топору, как распоряжаться дочерью.

— Но он был с ней мягок.

— Да, — согласился Камень. — Красный Топор не бил её. Но Осень всегда подчинялась. Она была хорошая женщина.

— Шумящая Вода не похожа на свою мать, — ответил Волчий Человек. — Красный Топор избаловал её. Шумящей Воде придётся трудно, когда обретёт мужчину. Никто не станет обращаться с ней подобно отцу. Лучше, чтобы она заранее привыкала сдерживать свой нрав.

— Моя сестра будет хорошей женщиной. Она станет слушаться своего мужчину. Шумящая Вода знает, что должна повиноваться.

— У Шумящей Воды лицо Осени, а нрав Красного Топора, — произносит Грынк. — Ей придётся нелегко.

К костру подсаживается Плывущий Олень. Он хмуро глядит на меня и особенно на зашитые раны. Сам того не ожидая, я обрёл врага в его лице. Этот охотник, наверное думает, будто я неравнодушен к его жене.

Я собирался с ним поговорить, но сейчас понимаю, что это бесполезно. Только Жёлтому Дереву снова достанется. Потому делаю вид, что не замечаю недоброго взгляда.

Разговор переходит на охоту. Добытый мамонт заставляет оставаться здесь, хотя охотники уже давно собирались отправиться поближе к горам. Волчий Человек говорит, что хороших наконечников осталось мало. Камень, несмотря на неприязнь, поддерживает его. Но Грынк указывает на мои раны:

— Мы не можем идти, пока Забытый не выздоровеет.

Я-то понимаю, отчего Слышащему не хочется уходить. Наш вождь уже смирился с рождением дочери, и понимает, что нести младенца по лесам не лучшая идея. Да и сама Мыр-ин ещё не вполне оправилась. Моё ранение не слишком трогает вождя.

— Мяса у нас много, — соглашается Волчий Человек. — Но в окрестностях почти не осталось хвороста. Можно пройти на дневной переход вниз по течению.

— Нет, — возражает Грынк. — Разбирать шатры из-за одного дня дороги… Мы останемся на месте, пока Забытый и Камень не смогут ходить на охоту.

Волчий Человек не спорит. Ему, по большому счёту, всё равно. Теперь, когда мяса вдоволь, можно бездельничать какое-то время. Плывущий Олень соглашается, что уходить пока незачем, и Камень произносит:

— Вы добыли слишком большого зверя. Его надо съесть, а уже потом искать новую стоянку. Не станем же мы нести мясо. Это глупо.

На том и порешили. Ещё какое-то время я поприсутствовал в компании охотников, пока не понял, что пора уходить. От костра пылало жаром, и не меньшее пламя горело в моей крови. Я едва добрался к шалашу и пролез внутрь.

Та-шиа давно приготовила отвар из уксусных цветов. Он уже достаточно остыл, и я принимаюсь поливать раны, стараясь, чтобы как можно больше жидкости попадало в них. Потом жую кусочки красного корня и горькие листья, принесённые Амырой.

От этой дряни воротит. Убираю свёрток в сторону. Всё равно я не знаю, приносят ли снадобья хоть какую-то пользу. Пытаюсь уснуть, но жар невыносим, и кляня проклятого медведя, снова отправляюсь к реке.

Примечания.

14 — Ilex verticillata, или падуб остролистный, ещё известный как «лихорадочный» куст.