Глава 10

Зола полностью остыла, и разворушив уголья, принимаюсь доставать посуду. Та-шиа нетерпеливо ждёт, пока я роюсь в золе.

Осторожно, как величайшие драгоценности, вынимаю убогие глиняные чашки. Они корявы и неровны, но с честью выдержали обжиг.

За ними наступает черёд первой фляги, и я с недоверием разглядываю творение своих рук. В эту глину добавлены толчёные ракушки, но не знаю, в них ли дело. Несмотря на сложную форму, изделие не развалилось и не треснуло. А вот вторая не выдержала обжига.

Тарелки и миски вышли с переменным успехом. На некоторых из них тонкие трещинки, другие — абсолютно целые. Большой глиняный горшок, предмет гордости Та-шиа, не раскололся. Он выглядит вполне прилично, если не придираться к дизайну.

Горшочки поменьше понесли потери. Два из пяти потрескались совсем, и развалились от прикосновения. Из трёх оставшихся только один пригоден в качестве посуды. Остальные два покрыты изгибами трещин.

Я не очень-то доволен, но в глазах Та-шиа это успех. Уносим посуду, чтобы отмыть от сажи, и по возвращении, принимаюсь осматривать маклюру.

К несказанной радости, торцы, обмотанные кусками пропитанной жиром шкуры, почти не рассохлись, как я опасался. А вот расколоть эту заготовку — отдельная песня. Клиньев понадобится много, хоть и небольших. Выстрогать каждый из них моим инструментом — тяжёлое испытание для нервов.

Пока я занимаюсь этой монотонной работой, наш Слышащий собирает охотников, чтобы выслеживать медведя. За короткомордым отправляется сам Грынк, Иг-нырт, Тке-нор, Тынг, Ят-ча и Ньив-ирн. Они вшестером попробуют добыть зверя.

Сидеть на солнышке и тесать клинья — очень скучно. При дневном свете встреча с короткомордым уже не кажется такой страшной. Я подумываю оставить своё занятие и упросить вождя взять меня на охоту, но при взгляде на родственников, не решаюсь идти вместе с ними. Ведь на охоте придётся больше смотреть за дядюшкой, чем за медведем.

Охотники покидают стойбище, идя по кровавому следу. Женщины тем временем решают сжечь несчастливый шатёр. Они оставляют свои обычные занятия и в небольшом отдалении от стоянки разводят огонь. В него отправляются жерди, потом кожаная покрышка, и все жалкие вещи, принадлежавшие Ин-чу. Женщины что-то причитают, напевая, но мне кажется, что им глубоко наплевать на её смерть. Одна Вэл-юу выглядит по-настоящему грустной. Не знаю, жаль ей погибшую, или просто Жёлтое Дерево находится под впечатлением от случившегося, но на её красивом лице застыла глубокая печаль.

Костёр догорает, и женщины расходятся. Кто-то отправляется собирать хворост, кто-то занимается домашними делами. Та-шиа вместе с Женщиной-Облаком и ещё несколькими, уходит в лес. Нападение медведя это не повод оставаться без топлива.

Ко мне подходит Лат, недоумённо глядя на моё странное занятие, но вместо того, чтобы спросить, зачем я строгаю деревяшки, заводит разговор о ночном визите короткомордого.

— Отец не взял меня с собой… — недовольно бормочет Лат. — Он сказал, что я должен остаться здесь. А Твёрдая Рука пошёл с Волчьим Человеком. Неужели, отец думает, будто я испугаюсь Каменного Старика?

— Хромой Бык не хочет, чтобы Каменный Старик тебя изувечил. В его глазах ты слишком молод для такой охоты. Видишь, меня тоже никто не позвал. Не грусти. В своей жизни ты ещё не раз повстречаешься с Каменным Стариком, если тебе так хочется испытать свою силу.

— Каменный Старик сильнее меня! — удивляется парень. — Он сильнее любого из охотников! Даже Камень не одолеет его в одиночку!

— Тогда зачем тебе охотиться на него?

— Чтобы никто не мог сказать, будто я трус!

— Кому ты хочешь доказать свою храбрость?

— Всем! — произносит Лат уже тише. — Я хочу доказать, что я — мужчина! Твёрдая Рука в прошлом году охотился на Ушастого Зверя и больше никто не сомневается в его смелости! Волчий Человек всегда берёт его с собой на охоту! А как я могу испытать себя?

— А зачем? Ты же сам сказал, что Каменного Старика тебе не одолеть в одиночку. Вот пойдёшь ты на охоту вместе со всеми, и что?

— Я могу ранить его копьём!

— А… — улыбаюсь. — Ты хочешь шкуру Каменного Старика?

— Нет. Мне нужны его когти.

— Хочешь сделать ожерелье?

— Хочу.

— Я не думаю, что их удобно носить на шее. Всё равно каждый в племени будет знать, что ты убил Каменного Старика. Можно и не делать ожерелья.

— Если носить такое ожерелье, то любая девушка захочет стать твоей.

— А выкуп?

— Выкуп… — тяжело вздохнул Лат. — Отец говорит, что мне рано думать о женщине. Он не захочет собирать его.

— А какие подарки нужно сделать отцу женщины?

— По уговору. Ят-ча отдал за Нёлу шесть шкур чёрного быка, десять шкур Плоских Хвостов, топор из зелёного камня, и два копья.

— Не слишком много.

— Нёла не очень красивая.

Это точно. Жена Видящего Тень на мой вкус откровенно страшная. Её имя означает Бабочка, но оно напрочь не соответствует действительности.

— А за красивую тогда что нужно собрать?

— Как её отец захочет. Он скажет, что хочет получить, а твой начинает говорить, что это много. Вот так и договариваются. Бывает, две зимы собирают выкуп, если договорились.

— Потому у Васка ещё нет женщины?

— Да.

— А что ценится больше всего? Есть такое, что готов взять каждый отец?

— Ценится? — Лат был сбит с толку, но пораскинув мозгами, ответил:

— Есть обычай, что нельзя отказать тому, кто снимет с себя шкуру Пятнистого и отдаст взамен дочери. Это очень почётный дар.

— И часто так делают?

— Нет. Мало кто может добыть его шкуру. А тот, кто может, не всегда хочет отказаться от трофея из-за женщины. Шкура Пятнистого даёт уважение.

— Её может носить только тот, кто добыл? Правильно?

— Да.

— Придётся искать Пятнистого, — я усмехнулся.

— У тебя же есть Шумящая Вода! — Лат неподдельно удивляется. — Она красивая. Ты сможешь обменять её на хорошую женщину.

— Я не буду менять её. Шумящая Вода сама решит, как ей поступить.

— Так не бывает, — парень смотрит на меня, как на сумасшедшего. — Она же принадлежит тебе!

— Принадлежит. Но отец поклялся, что даст ей возможность отказаться от мужчины, если она захочет. Я сдержу его клятву.

— Он умер, — неуверенно говорит Лат. — Клятва тоже умерла вместе с ним. Теперь ты можешь обменять Шумящую Воду или получить за неё выкуп.

— Я тоже поклялся перед Солнцем.

Лат морщится при этих словах. Такой глупости он точно от меня не ожидал. Отобрать сестру у дяди и не воспользоваться этим…

Теперь Лат наконец-то спрашивает, чем я занимаюсь. Я говорю, что собираюсь расколоть древесину. Парень явно сомневается в моём душевном здоровье, но больше вопросов не задаёт. Мне кажется, сегодня Лат уверился, что со мной точно не всё в порядке.

Древесина маклюры едва поддаётся моим попыткам раскола. Материал действительно прочный и требует хорошего инструмента. В процессе мучений то и дело мелькает малодушная мысль, что можно сделать лук попроще, и не тратить столько сил на его изготовление. Я заранее предвкушаю, сколько времени займёт остругать заготовку кремнёвыми ножами. Эта рыжая деревяшка заставит потрудиться на славу.

Цвет свежей древесины ярко-оранжевый, но скорее всего, потемнеет при сушке. Главное, чтобы она не растрескалась. Ведь у меня нет возможности сушить её сколько заблагорассудится. Мне нужен рабочий инструмент, а не идеальный лук.

Сок дерева достаточно неприятен. Он оставляет на руках жёлтые пятна, которые вызывают лёгкое чувство жжения. Клин за клином уходят в древесину, и наконец заготовка разделяется.

В моих руках две почти одинаковых половинки. Они длиннее, чем требуется, но я специально оставил запас на случай, если края потрескаются. О составном луке пока не приходится и мечтать. Мне очень повезёт, если удастся сделать классический длинный лук достаточной мощности. Слепить что-нибудь для стрельбы птиц и белок несложно, а вот для охоты на оленя или лося уже гораздо сложнее.

Торцы обеих заготовок я туго обвязываю шкурой. Обработать две не хватит никакого терпения. Даже при мысли об одной заготовке делается дурно. Но оставляю две, чтобы выбрать лучшую. Может, хотя бы одна не треснет. Убираю деревяшки и собираюсь в лес. Нужно подыскать подходящие древки для стрел и дротиков. Благо за ними не придётся слишком далеко идти.

Избыток доступного материала вызывает придирчивость. Это кривое, это хромое… Бродя среди ясеневого подроста, я выбираю побеги тщательнее, чем ёлку на Новый год. Мне некуда спешить. Чем лучшая заготовка для древка окажется в моих руках, тем меньше с ней в дальнейшем придётся возиться.

Наступает вечер, и я спохватываюсь. Надо прикрутить собственную жадность. Уже два пучка прутьев лежат на сыромятных ремнях. Большой для стрел, и меньший для дротиков. Торопливо увязываю их и направляюсь к стоянке.

Сначала мой путь не идёт по тропе. Я пробираюсь сквозь подлесок, стараясь по-возможности ступать бесшумно, хоть это и не удаётся в полной мере. Груз на плечах не способствует лёгкости походки. То и дело попадаются веточки, которые ощутимо потрескивают под моей стопой. Бродить в зарослях с копьём мне не очень-то нравится, и я думаю, что гораздо умнее было бы сходить за прутьями завтрашним утром, а не тащиться на ночь глядя.

Но что сделано, то сделано. Выхожу на тропинку. До стоянки остаётся какой-нибудь километр. Сумерки густеют, и впереди, за кустарником, раздаётся треск сухой ветки, но звук глухой, и я понимаю, что его заглушила широкая мягкая лапа.

Ветер дует слева. Возможно, зверь ещё не слышит мой запах, а может, и специально обошёл по дуге, чтобы сделать засаду под ветром. Тот, кто сейчас справа, точно хищник. Травоядные животные шумят значительно громче. Их продвижение хорошо слышно. Этот же зверь замер на месте, поняв, что может спугнуть добычу.

Ближайшие ко мне берёзы очень высокие. На их нижние ветви не взобраться. Я бегло осматриваю деревья, и замечаю метрах в десяти подходящий вяз.

Роняю связки прутьев в одно мгновение и бегу к дереву со всей возможной быстротой. Копьё тоже летит наземь. С ним быстро не взобраться.

Кустарник взрывается треском, но я и не думаю оборачиваться. Манящая ветвь уже близко. Я подпрыгиваю не хуже обезьяны и карабкаюсь наверх.

За спиной гремит звериный рёв. Могучие лапы ударяют по стволу, но это дерево не расшатать. Я взбираюсь до середины вяза, и только тогда решаюсь посмотреть вниз.

Рёв не умолкает. Под деревом прыгает короткомордый медведь. Он поднимается на задние лапы, скобля кору когтями, и ощерив зубы, злобно ревёт. Ужин ускользнул из-за хрустнувшей палочки.

Несмотря на высоту, глядеть на него страшно. Я понимаю, что зверю сюда не взобраться. Он слишком тяжёл и неуклюж. Сломать дерево у него нипочём не выйдет. Но вид короткомордого вызывает ужас. Его непрекращающийся рёв изрядно действует на нервы.

Не знаю, сколько прошло времени. Медведь постепенно умолкает. Он тихо рычит, шумно вдыхая носом воздух, и в бессильной ярости скребёт кору. Потом оставляет это занятие и обнюхивает брошенное мной копьё.

— А ну, брось! — кричу на медведя. — Иди сюда!

Крик вызывает у зверя новый приступ ярости. Он снова принимается скакать вокруг вяза, молотя лапами по стволу. Удары его чудовищно сильны. Громадное дерево вздрагивает под натиском.

Я швыряю в медведя обломком ветки, и он ловит пастью зелёный побег. Зубы размалывают ветку в кашу, и зверь плюётся, фыркая. По его морде и груди сбегает слюна.

Если сначала я хотел, чтобы зверь как можно скорее убрался подальше, то теперь думаю только о том, чтобы его задержать. Бросив караулить меня, он заявится на стоянку, и если охотники зазеваются, снова утащит кого-нибудь. Мне страшно представить, что медведь может сожрать Та-шиа. За короткое время я незаметно привязался к ней.

В медведя снова летят ветки, но на каждую последующую он обращает всё меньше внимания. Только звук моего голоса приводит зверя в бешенство. Заметив, что слова раздражают медведя куда больше ветвей, я обрушиваю на зверя великий и могучий русский язык.

Голосовые связки с непривычки немного коверкают слова, но смысл неизменен. Русский мат ещё не звучал на Американском континенте. К сожалению, медведь точно неграмотный, и не может оценить всё изящество эпитетов, достающихся ему и всем его предкам.

Запал зверюги потихоньку гаснет. Он перестаёт подпрыгивать от каждого слова, и даже крик вызывает только короткое злобное рычание. Медведь, похоже, изрядно умаялся.

Когда он немного отходит, я спускаюсь на ветку ниже, и зверь снова прибегает молотить лапами по дереву. Так повторяется несколько раз подряд. Оценить прошедшее время трудно. Мне кажется, что прошли часы, но скорее всего, это просто восприятие.

Очень темно, и становится небезопасно лазать по ветвям. Они расположены слишком далеко друг от друга. Раз оступившись на радость медведю, сразу запрыгавшему под деревом, я едва удержался. Теперь выбираю одну из ветвей и устроившись поудобнее, продолжаю раздражать медведя разговором.

Но проклятое животное привыкает к словам. Оно только ворчит, отчаявшись до меня добраться. Проходит ещё какое-то время, и больше не реагируя на голос, медведь удаляется в темноту. От тропинки доносится шум. Животное решило проверить брошенные тюки прутьев.

Сопение и возня удаляется. Короткомордый убрался прочь. Его маршрут ведёт прямиком к стоянке.

Спускаться на землю — безумие. Я не смогу обойти медведя, пробираясь по лесу. К тому же, тут из хищников он не один. Можно набрести прямиком на другого зверя, и второй раз уже вряд ли удастся вовремя вскарабкаться на дерево.

Сидеть прислонившись к стволу неудобно, но зато из-за этого не хочется спать. Впрочем, после такого и не заснёшь. Мои мысли крутятся вокруг Та-шиа. Я хочу верить, что сегодня ей повезёт.

Едва дождавшись рассвета, осторожно спускаюсь с дерева. Ноги затекли от неудобной позы, и какое-то время я не решаюсь удалиться от спасительного вяза. Гляжу на длинные затеси, оставленные медвежьими когтями, и провожу ладонью по стволу, мысленно благодаря дерево за укрытие.

Поднимаю копьё и нахожу тюки с прутьями. Тот, что с толстыми заготовками, остался цел, а вот с древками для стрел разорван.

Перевязываю тюки, добавляя в первый максимальное количество прутьев. Кое-как связываю разорванные ремни и упаковываю второй тюк. Иду по тропинке прямиком по звериному следу, не уставая удивляться отпечаткам широких лап.

Расчёт массы по аналогии с бурым, в случае с короткомордым вряд ли уместен. У короткомордого совсем другая конституция. Но мне нет дела до того, сколько весит конкретный медведь. Глядя на громадные следы, я думаю только о страшной силе их обладателя, и надеюсь, что медведь не смог застать жителей стойбища врасплох.

Этот несчастный километр прохожу очень долго, всматриваясь и вслушиваясь в лес. Ветер изменился и теперь тянет мне в лицо.

Считается, что древние люди могли обладать острым нюхом, но судя по моему телу, это не так. Прежде всего я полагаюсь на зрение, а уж потом на слух. Почувствовать зверя обонянием удастся только если он окажется слишком близко.

Но, к счастью, с короткомордым этим утром мне повстречаться не довелось. Без происшествий я добрёл к стойбищу, и обнаружил, что меня уже записали в покойники.

Хромой Бык с облегчением вздохнул, завидев моё приближение. Камень довольно ухмыльнулся и покосился на Волчьего Человека, который едва сдержал изумление. Они как раз собирались на поиски моего растерзанного трупа.

Дядюшка сделал вид, что ничуть не расстроен. Он даже хотел что-то спросить, но тут подбежала заплаканная Та-шиа. Её лицо было перемазано пеплом в знак скорби, и по нему стекали дорожки слёз.

Я отправил сестру умываться, завидев недовольного Грынка, но оказалось, что вождь сердится вовсе не на меня. Короткомордый заявился на стоянку, сотворив небывалый переполох, но в конечном итоге отступил без добычи. Никто из охотников не сомкнул глаз, и единодушно порешили разделаться с медведем во что бы то ни стало.