Ты такой тёплый

ВЛАД

Боже! Она опять не берёт трубку! Может, она снова упала в обморок? НЕТ! НЕТ! И НЕТ! Я мог думать только о том, что Мира не ответила ни на один из семидесяти двух звонков, сделанных мной за последние полчаса. Я стойко вытерпел до полудня, считая каждую прошедшую секунду, не думая ни о чём, кроме как о сестре. Нет, это не было связано с моим чудовищным открытием, что я влюблён в собственную сестру, просто я действительно сильно переживал по поводу её одинокого нахождения в доме. Глупо было не рассказывать о её обмороке, но теперь уже не переиграешь. А-ах, почему же она не отвечает. Хорошо, что я позвонил Лизе, пусть она и разозлилась и была недовольна, что придётся отменить встречу, но согласилась со мной, что нужно ехать домой.

— Наверное, оставила его где-нибудь, вот и не слышит, как мы названиваем ей, — возвращает меня в реальность Лиза, сидящая рядом на пассажирском сидении. — Несносная девчонка, — не на шутку разошлась сестрёнка.

— Она на самом деле может оставить где-нибудь свой телефон?—– неверяще вопрошаю я.

— Оставить? — хмыкает Лиза. — Лучше сказать, что она им вообще не пользуется, — иронично заявляет, но меня это как-то успокаивает. Если она частенько забывает про свой мобильный, значит, и сейчас, возможно, она о нём не вспоминала. Это действительно звучит правдоподобно, учитывая то, что это я настоял на приобретении мобильного телефона для Миры после того случая с обмороком, чтобы она всегда могла позвонить мне, когда меня нет рядом, ну или вызвать себе помощь. Ехать стало легче, потому что руки перестали трястись, как у последнего алкоголика, глаза наконец-то сосредоточились на дороге, и в голове перестали всплывать ужасные картины нахождения Миры в бессознательном состоянии.

Даже не знаю, как смог подавить в себе желание помчаться и ворваться в дом, чтобы убедиться во здравии сестрёнки, заставил себя успокоиться и последовать примеру Лизы, слишком медленно, слишком неторопливо проходя через бесконечную аллею, открыть злополучную дверь и наконец-то оказаться внутри. Не переставая нервничать, почти запаниковал, обнаружив полнейшую тишину и пустующую кухню. Лиза, не останавливаясь, направилась в гостиную, я был вынужден не поддаться желанию заглянуть в комнату Миры, поэтому пошёл за сестрой. Буря эмоций — облегчение, радость, необъяснимое счастье, страх, паника и смятение, и ничто из этого нельзя было отразить на лице, слишком сильно было желание немедленно прижать к себе Миру, слишком отчётливо читалось оно в моих глазах, поэтому, только взглянув на сестрёнку, сразу же опустил глаза, уподобляясь укоряющей позе Лизы. Она что-то говорила, но я не слушал, даже не помню, кажется, я сам только что о чём-то спрашивал Миру.

— Забыла телефон на тумбочке... — слышу её ответ, значит, с ней всё в порядке. Лизка шумно покидает комнату, а по-другому она и не умеет. Несмело сажусь рядом с Мирой, больше не могу держаться от неё настолько далеко. Только сейчас до меня доходит смысл слов Лизы, и я в непонимании смотрю на сестрёнку.

— Ты действительно не обедала? — спрашиваю её. Она не отвечает, подтверждая мои худшие предположения. Но почему? Почему она совсем не думает о себе? — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю, делаю глубокий вдох, чтобы не сорваться на крик от её безмятежности. И тут она делает то, к чему я абсолютно не готов. Она снова берёт меня за руку, как тогда, в первый раз, когда просила не говорить родителям о приступе. Я просто расплываюсь от её невинной ласки, перестаю соображать вообще. Я не должен так реагировать на неё, я просто схожу с ума, и вообще когда это было такое, она же только держит мою руку, а я таю, как свихнувшийся влюблённый. Хотя... я и есть свихнувшийся влюблённый... На моих губах невольно проступила горькая усмешка.

— Пойдём?

Мы вместе прошли по коридору до её комнаты. Мира сказала, что ей нравится русская кухня. Я знал об этом очень хорошо, но разыграл для неё притворное удивление, потом отправил её отдохнуть и направился в свою комнату — нужно было переодеться и заказать еду.

Не медля позвонил в ресторан и заказал все блюда. Мира очень любит грибы, поэтому я специально заказал грибную солянку, и не очень жалует говядину, предпочитая мясо птицы, это определило мой выбор на второе — жареная утка не оставит мою девочку равнодушной. До сих пор в голове не укладывается, чем она могла так увлечься, что забыла про собственный желудок. Переодевшись, я всё-таки решил позвонить родителям перед ужином. Было очевидно, что они не звонили сестре, потому что, столкнувшись с бесчисленными пустыми гудками, разволновались бы и сразу же перезвонили мне или Лизе. У меня не было пропущенных звонков от них, значит, лишних беспокойств мы благополучно избежали.— Сынок, как вы там? — послышался довольный голос отца. Прошло всего два дня, а они так переживают из-за своего отсутствия, но оно наполняло меня теплотой и спокойствием — это и означает быть семьёй.

— Всё нормально, пап, с трудом справляюсь с капризными дамами, — пошутил я. В трубке послышался смех отца и глухой разговор — отец пересказывал новости тёте Нине. – А что у вас?

— Дом оказался в худшем состоянии, чем мы предполагали, — он тяжело вздохнул, но тут же поспешил ободряюще добавить: — Но есть и хорошие новости: администрация обещала выделить средства на ремонт пострадавших от наводнения жилищ. К тому же с теми деньгами, которые ты одолжил... — отец, конечно же, услышал моё недовольное шипение. — И не возражай, именно одолжил, ну вот, с этой суммой, думаю, мы сможем устранить самые плачевные разрушения. Не думаю, что мы справимся так скоро, как рассчитывали, и даже не знаю, когда сможем забрать твоих сестёр, — он как-то замялся, а я поспешил его успокоить.

— Отец, конечно, глупо радоваться в такой ситуации, но я только рад, если Лиза с Мирой подольше поживут у меня. К тому же, — теперь мялся уже я, и мы подошли к новости дня, — Лизу приняли на работу.

— Что? — послышался голос тёти Нины. Оказывается, она выхватила трубку у мужа, чтобы поговорить со мной. — Когда это она успела? — возмущалась она, но голоса не повышала — вот так всегда, даже когда очень расстроена, она остаётся очень уравновешенной и не выходит из себя.

— Сегодня, — в тон ей спокойно ответил я. — Не переживайте так, тёть Нин, я видел её начальство и даже саму фирму — приличное место и хороший парень, — зарекомендовал я молодого человека, с которым пришлось познакомиться, когда забирал сестру. Тётя Нина помолчала и снова заговорила:

— Да Бог с ней, опять своевольничает, ты там за ней присматривай и ругай, если что, я разрешаю. — Я усмехнулся. Мы вообще очень быстро и легко поладили с этой женщиной, а всё потому, что она оказалась действительно очень хорошей и относилась ко мне как к собственному сыну, хоть я и называл её тётей Ниной.

— Конечно-конечно, я не подведу, — развеселился я.

— А как Мира? — очень осторожно спросила она. Они с отцом уехали очень быстро и пропустили момент сближения меня с сестрой, тем более что причина этого сближения должна была оставаться тайной для них, поэтому сейчас находились в неведении относительно того, что холодная война между нами закончилась. Но я дал обещание Мире и был намерен сдержать его, и не мог сказать в данный момент, что мы с сестрой стали хорошими друзьями.

— Всё нормально, мы даже немножко ладим, — попытался сказать полуправду родителям.

— Понятно, — вздохнула мама Миры, не поверив ни одному моему слову. Правильно, я бы тоже не поверил. Как можно поверить МНЕ! Мира ненавидела меня всё это время, а я пытался завоевать её доверие, теперь, когда она доверилась мне, я превратился в извращенца и хочу от неё большего. Боже! Как я мог влюбиться в собственную сестру.

— Владик, ты слышишь? Что-то со связью? — пожаловалась тётя Нина.

— А? Нет... Нет, всё нормально, ужин, наверное, доставили, — на ходу придумал отговорку, чтобы скрыть своё замешательство.

— А что, девочки не приготовили? — с укоризной спросила тётя Нина.

— Я не разрешил, решил устроить им праздник, — заверил её, добавив весёлых ноток к дрогнувшему голосу.

— Тогда ладно, ты иди и передавай сёстрам приветы от нас с папой, пусть слушаются брата, так им и передай, — очень серьёзно, но вместе с тем ласково наставляла меня тётя Нина, перед тем как наступило разъединение.

Спустившись по лестнице, застал Лизку в гостиной, накрывающей на стол, значит, не ошибся, действительно еду уже привезли.

— И мороженое заказал, — скорее, не спрашивая, а удивляясь, сказала сестра.

— Да, — пожал я плечами, — на десерт.

— А почему только одно?

— Мира не любит, — без посторонней мысли ответил я. Лизка как-то странно на меня посмотрела.

— Не любит... Надо позвать её к столу.

— Я схожу за ней, — быстро среагировал, пока Лизка не успела возразить или удивиться.

Осторожно зашёл в комнату сестрёнки, уверен, она уснула. Наверное, это ненормально, и нужно уговорить её сходить к врачу. Но сейчас, смотря на нее, не могу не улыбаться, она так мило подпирает ладошкой щёчку и оттопыривает нижнюю губку во сне, что мне нужно собрать в кулак весь здравый смысл и удержаться от небратского поцелуя. Сестрёнка заёрзала во сне и нахмурила лобик — это было последней каплей. Нет, я всё-таки удержался и не поцеловал её, но должен был к ней прикоснуться. Боязливо, почти не дыша, погладил её по щеке, едва касаясь нежной кожи кончиками пальцев. Мира, доставляя мне невыразимую радость, прижалась щекой к моей руке и заулыбалась, всё ещё не открывая глаз, но уже проснувшись. Перед тем, как сестрёнка окончательно проснулась, в голове отчётливо проясняется единственная здравая мысль за последнее время: «Она считает меня своим братом, и я буду им для неё».

— Я уснула? — слышу сонный голос и одновременно смотрю в плавающие глазки сестры, пытающиеся сосредоточиться на мне.

— Ты умудрилась это сделать, — улыбаясь, подтверждаю её слова. Она почему-то не спешит подниматься с кровати, а просто лежит  и смотрит на меня. — «Ну зачем? Зачем ты это делаешь? Я же всё решил, решил быть только братом, но, когда ты так смотришь на меня, я забываю, что вообще существует весь остальной мир, а есть только ты...»

— Ты иди, я приду попозже, только умоюсь, — сказала сестра, возвращая меня в нормальное состояние, и направилась в ванную. А я не смог уйти, это ведь не преступление  — ещё немного побыть с ней наедине, я только подожду её, и мы вместе пойдём ужинать. Как я и ожидал, Мира была удивлена, что я не ушёл, но только улыбнулась и прошла вперёд.

***

Ужин проходил в молчании, Лизка отложила разбор полётов на потом, а я не собирался возвращаться к теме забытого телефона, главное я уже выяснил: с Мирой всё в порядке, а к телефону она просто ещё не привыкла. Весь вечер незаметно наблюдал за ней, быстро отводя взгляд, если вдруг она смотрела в мою сторону, что происходило крайне редко. Казалось, сестрёнке действительно понравились блюда, которые я выбрал, и она с наслаждением принимала пищу. Так интересно было видеть, как она подносит ложку с солянкой ко рту, а потом закатывает глаза в потолок, будто тщательно распробывает вкус для дегустации, или как, положив кусочек утки в рот, начинает его медленно разжёвывать и останавливается, начинает хлопать ресницами, словно неожиданно воспроизводя в памяти всю рецептуру блюда. Маленькие крохи — её мимика, жесты, надоедливая чёлка, ещё не отросшие волосы, такие же, как и у меня, глаза, но с совершенно другим выражением. Я впитывал в себя абсолютно всё, блаженствуя и мучаясь одновременно, но по-другому уже не мог. Знаю, что решил быть для неё хорошим братом, и буду, но в это время, время, которое утекает сквозь мои пальцы, хочу запомнить каждую улыбку, каждый взгляд моей запретной любви.

Сегодня мы мыли посуду все вместе, честно распределив между собой обязанности. Лизка долго мучила нас рассказом о триумфальном принятии её на работу, приправляя историю восхвалениями в адрес будущего начальника, который явно не оставил сестру равнодушной. Затем мы снова прошли в гостиную, чтобы посмотреть очередную бестолковую комедию. Но, оказалось, что Лизка вознамерилась провести профилактическую беседу для пользы Миры, телевизор не был включен, и мы продолжили прослушивание монолога сестры. Сначала я слушал не очень внимательно, Лизка принялась ругать Миру и расписывать наши с ней волнения о младшей сестрёнке. Я не мог вступиться за Миру, хоть и очень хотел этого, потому что выглядело бы это по меньшей мере странно — для Лизки холодная война между мной и Мирой продолжалась. Но несколько последних слов Лизы вернули мне трезвый разум. Она говорила о картинах, которые рисует Мира. «Мира рисует?» — это было для меня и открытием, и потрясением. Она живёт в этом доме больше месяца, а я ни разу не замечал чего-то подобного. Я даже не знал, чем она занимается в свободное время, отчего закрывает на ночь двери, что за странную сумку привезла с собой. А родители? Почему они никогда не говорили об этом, им что это совершенно неинтересно? Зато мне интересно, и я сам всё спрошу у Миры.

— Ты рисуешь? — смог всё-таки сформулировать вопрос, находясь в потрясённом состоянии. Она как-то неуверенно смотрит мне в глаза и  наконец отвечает:

— Немного... — после этого начинается самое ужасное. Лизка, не на шутку разошедшаяся в своих наставлениях, мелит всякую ерунду, но я вижу по глазам моей девочки, что это её обижает до глубины души. «Что же ты творишь, дура! Ей же больно! Неужели ты этого не видишь?!»

— Я позвоню маме... — слишком тихий голос даёт понять мне, что сестрёнка держится из последних сил, чтобы не расплакаться. Она уходит в свою комнату, и после этого Лиза безмятежно включает телевизор, переключая на музыкальный канал и прибавляя звук на максимум. Я, не говоря ни слова, ухожу из гостиной вслед за Мирой.

Останавливаюсь около двери в комнату сестрёнки, не решаясь сделать следующий шаг, но, уже занося руку для стука, слышу глухие всхлипы, поэтому отбрасываю сомнения и захожу в спальню без предупреждения. Мира лежит на кровати, спрятав лицо в подушку, и тихо поскуливает, даже не замечая, что теперь находится в комнате не одна. Нет, моя девочка не может плакать, я не позволю ей плакать. Резко оказываюсь возле неё и сажусь на край кровати, поднимаю сестру и разворачиваю к себе. Она никак не реагирует на мои действия, продолжая еле слышно хрипеть от накатывающих слёз.

— Тшш... Тшш, — успокаиваю её, обнимая и поглаживая по волосам. Она утыкается своим личиком мне в плечо, замолкая, но слёзы продолжают безотчётно выходить из неё вместе с обидой и горечью непонимания близкого человека. Через несколько минут моя футболка уже полностью мокрая в месте, где впитываются слёзки моей девочки. Она задыхается от собственных рыданий и дышит часто и горячо, но именно сейчас в моей голове нет ни одной мысли, только в сердце тупая боль, оттого, что ей плохо, ей сделали больно, а я остался безучастным свидетелем. — Не надо плакать, всё хорошо, — почти шёпотом успокаиваю сестрёнку, немного отстраняя от себя и пытаясь вытереть большим пальцем её раскрасневшееся от слёз личико. Она не сопротивляется, шмыгает носом и сама обхватывает мои плечи, обнимая. Так мы сидим, молча, я слушаю, как постепенно Мира успокаивается и буквально сжимает мою футболку на спине своими маленькими кулачками.

— Ты такой тёплый, — неожиданно говорит она, после того как окончательно затихает и перестаёт плакать, а я не успеваю до конца осознать её слова, как она отстраняется. — Спасибо... — вытирает нос тыльной стороной ладони, совсем как маленькая девочка, и встаёт с кровати. — Я пойду, умою лицо, — предупреждает меня сестра, направляясь в ванную комнату.

— Уже поздно, — говорю я, она останавливается, — может, сразу примешь душ? — Она как-то растерянно смотрит на меня, и заявляет:

— А ты уйдёшь? — теперь растерян я. «Она хочет, чтобы я остался?»

— Нет, малыш, я подожду тебя, — с улыбкой отвечаю ей, пока она не передумала. Слово само срывается с моих губ, но, кажется, сестрёнка не обращает на это внимания, наоборот, улыбается и идёт в ванную.

— Тогда я быстро.

Как только захлопывается ванная дверь, я откидываюсь на подушки и шумно выдыхаю воздух. Сейчас я сделал ещё один шаг по направлению к «хорошему брату» и подписал смертный приговор своему сердцу, потому что понял, как будет больно моей девочке, если я её предам. А я уже это делаю, я предаю её, потому что люблю её неправильно, потому что не хочу быть ей братом, потому что я больной, который хочет сжимать свою сестру в объятиях и вдыхать её запах. Телефонный звонок вырывает меня из душевных копаний, которые не прекращаются в последние дни, и я нехотя отвечаю на звонок.

— Да, Макс, слушаю. — Наверное, снова звонит насчёт последней сделки, там вроде бы было всё чисто, мы ни с кем не пересеклись. Пытаюсь вспомнить разговор с заказчиком, отвлекаясь от мыслей о сестре.

— Владислав Сергеевич, возникли проблемы.

— Что на этот раз? — устало интересуюсь я, закрывая глаза свободной рукой.

— Фирма предъявила нам счёт за убытки, якобы после того, как наши ребята поработали с программным обеспечением, у них с компьютеров пропала вся информация за текущий год. Что будем делать? — Я обречённо вздохнул, попутно потирая виски некстати разболевшейся головы.

— Макс, не паникуй, завтра в офисе всё обсудим.

— Но Владислав Сергеевич...

— Макс, завтра, всё завтра, — и я, не дослушав своего заместителя, отключаюсь. На работе явно какие-то проблемы, но я в комнате Миры и не могу думать ни о чём, кроме самой Миры. Продолжаю лежать на кровати, теперь уже полностью расположившись на ней, всё ещё рукой закрываясь от света и дожидаясь сестру из ванной, но всё равно пропуская момент её возвращения.

— Кто звонил? — слышу её голос и оборачиваюсь. и снова вижу перед собой ангела, но на этот раз я не пьян и точно уверен, что не сплю, любуюсь сестрой несколько секунд, прежде чем ответить не совсем внятно.

— Гхму?

— Я слышала ты с кем-то разговаривал, — неуверенно продолжает Мира, пытаясь изобразить на лице улыбку.

— Это по работе, — отмахиваюсь я, не хочу говорить ей о своих проблемах. Наконец встаю с кровати, Мира поднимает брови в понимающем жесте и начинает складывать вещи в шкаф. Боюсь, что сейчас она уже не так рада, что я остался, потому что между нами грозит повиснуть неловкое молчание, а я могу не сдержаться и обнять сестру, поэтому я отворачиваюсь, прежде чем задать мучающий меня вопрос:

— Ты правда рисуешь? — чувствую, как она вздрагивает от моего вопроса, невольно вспоминая обидные слова сестры, поэтому её ответ звучит отстранённо:

— Да, немного.

— А можно посмотреть? — искренне заинтересовываюсь, мне на самом деле хочется посмотреть на её рисунки, во мне просыпается жгучее желание узнать о ней как можно больше. Обвожу взглядом комнату в недоумении, не находя ни единой подсказки на то, что здесь живёт художник. Мира замечает мой блуждающий взгляд и тихо смеётся, а я перевожу на неё удивлённые глаза.

— Помнишь странную сумку? — спрашивает, всё ещё улыбаясь мне, Мира. Она достаёт из шкафа скрытую под одеждой ту самую сумку и раскрывает её, затем осторожно вытаскивает из неё какое-то странное приспособление и раскладывает его перед моими глазами.

— Мольберт? — ещё больше шокируюсь я. Ведь я предполагал увидеть обычные рисунки в альбомах, ну эскизы там, наброски, как они ещё называются, а здесь полноценный мольберт со всеми принадлежностями настоящего художника, которые плавно появились из той же сумки необычной формы.

— Угу, — шире улыбаясь, ответила сестрёнка.

— Ну а где сами картины? — продолжил удовлетворять своё любопытство, самопроизвольно приближаясь к сестре. Мира снова сникла и как-то потерянно спросила, поднимая на меня свои глаза, готовые в любой момент наполниться слезами:

— Хочешь посмотреть?

— Конечно, малыш, это же так интересно, — невольно беру её за руки, снова называя сестрёнку ласкательным словом. — Рядом со мной живёт художник, а я должен ходить по платным выставкам, — пытаюсь вернуть ей веселое настроение.

— Хорошо, — неохотно соглашается она, вытягивая нижний отсек комода. Я пытаюсь рассмотреть, что она делает, и вижу, что полка заполнена непонятными для меня цилиндрическими футлярами. Мира, наконец, встаёт с одним из них в руках и протягивает мне.

Я застываю в непонимании, а она смеётся, и  от её смеха всё внутри разливается теплом, а мои губы расползаются в улыбке.

— Тубус, — поясняет она. Неумело раскрываю эту штуковину и извлекаю на свет свёрнутый в трубочку холст, аккуратно разворачиваю картину и чуть ли не задыхаюсь от восторга. Конечно, я не сильный знаток в искусстве, но элементарное чувство вкуса во мне присутствует, и в данный момент оно более чем удовлетворено. Задним ходом возвращаюсь к кровати и, уже сидя на твёрдом предмете, тщательней присматриваюсь к невероятному произведению искусства в моих руках. Непроизвольно шумно выдыхаю воздух — оказывается, я задержал дыхание. Мира, кажется, удивлена моей реакцией, она осталась на прежнем месте с широко распахнутыми глазами, внимательно наблюдает за моим лицом. Я осторожно провожу пальцами по холсту, с сумасшедшей мыслью обнаружить выпуклости сугробов, настолько реальными они мне кажутся, почти боясь расцарапать ладонь, дотрагиваюсь до острых сучьев деревьев, но даже следы на снегу оказываются лишь умелой работой художника, и мои пальцы не могут нащупать ничего кроме неровной поверхности картины. В немом восхищении устремляю свой взгляд на Миру, не в силах описать словами все те эмоции, что окутали мою терзающуюся в сомнениях душу.

— И это всё ты? — единственное, что я ещё способен спросить.

— Да, — скромно отвечает она, просто пожимая плечами и занимая место рядом со мной на кровати.

— Когда ты нарисовала эту картину? — пристально смотря на сестру, задаю следующий вопрос. Она не прерывает наш зрительный контакт, в моих глазах сохраняется всё то же восхищение, в её — застыло непонимание.

— Сегодня. — Я замолкаю, переводя взгляд на картину, силясь понять свои чувства, которые вызывает во мне зимний пейзаж.

— Что ты чувствуешь? — неожиданно спрашивает меня сестрёнка, словно прочитав мои мысли, а я отвечаю, не задумываясь:

— Нежность. — После того, как не слышу её ответа, пытаюсь найти его в её глазах и замираю — она плачет, не в голос, просто в глазах дрожат слёзы, а по щеке скатывается одинокая солёная капелька. — Почему?

— Ты понял, — говорит Мира и, смахивая слёзки, старается улыбнуться мне. После этого всё меняется, она наскоро разбрасывает ещё несколько таких же шедевров, как и пейзаж, который до сих пор находится в моих руках, и мы всю ночь напролёт обсуждаем искусство. Она показывает мне сельский домик, запечатлённый на одной из картин, — продолжение уюта и спокойствия — и объясняет, что так выглядит их дом. Несколько портретов, в основном слишком старых или же наоборот слишком юных людей. Хотя я никогда не видел их в жизни, я почему-то безошибочно могу рассказать об их образе жизни и даже делаю вслух смелые попытки, за что получаю похвалу от Миры, потому что угадываю с точностью. Слышу её звонкий смех, который не только заполняет комнату, но и мою душу. Она взъерошивает мои волосы, когда я, скромничая, опускаю глаза и пытаюсь восхититься очередным шедевром. Среди картин отбираю несколько схожих по тематике пейзажа и по возникшим во мне подобным чувствам, но их оказывается только три — зима, самая первая картина, которую мне показала Мира, весна и осень. Хмуря брови, пробегаю глазами по остальным разложенным холстам в поисках летнего пейзажа, но не находя его, уже намереваюсь встать и просмотреть тубусы, обделённые сегодня нашим вниманием, предполагая, что пейзаж находится в одном из них, но Мира останавливает меня, убеждая в тщётности моих поисков.

— Его там нет, — со странными интонациями в голосе говорит сестра.

— А где он?

— Нигде, — так же странно пожимает она плечами. — Я его не рисовала.

— Ещё не успела? — задаю логичный вопрос, но Мира уверенно качает головой.

— Это жизнь, умиротворение и нежность, — начинает объяснять она мне, указывая на картины в моих руках. — Я нарисовала их, потому что могу это почувствовать, потому что именно так я понимаю весну, осень и зиму, и могу это передать через свои картины людям, пусть и единственный человек, который их видел, это ты. — Она смотрит мне прямо в глаза, но не даёт поразиться своим словам, продолжая: — А лето... Лето — это радость. И я не могу её передать. — Она замолкает на минуту, но не разрешая мне нарушить молчание, словно обдумывая дальнейшее и давая мне возможность отказаться слушать то, что она ещё не успела сказать. — Я не ощущала радости, я не знаю, какой она должна быть, чтобы суметь правильно изобразить её. — Я замер от того, чем она поделилась со мной, медленно приходя к тому, насколько больно это осознавать. — Она внимательно изучала моё лицо и, видимо, неправильно истолковала  молчание, повисшее после её откровения, потому что начала объяснять мне всё с самого начала. Я был не против, где-то на затворках сознания я уже понимал, что она хочет донести до меня, но не останавливал её, понимая также, что ей нужно выговориться с кем-то, а мне просто её послушать.

— Весна — это возрождение, это новое начало, это жизнь. И мне, как никому другому, это легко понять, — она неотрывно смотрела в мои глаза, говоря всё это. — Каждый раз, попадая в больницу после очередного приступа, я умирала, слишком слабая и слишком уставшая, чтобы бороться. — Я не выдержал и нервно сморгнул, ощущая, как сердце пропускает удар от её слов, и она сразу же отвела взгляд, теперь вперившись в пол невидящими глазами и уходя в себя. —  А потом, после бесчисленных капельниц и изнурительных процедур, я возвращалась, всё такая же слабая и по-прежнему уставшая, но выигравшая очередной бой со смертью, — она нервно усмехнулась при последнем слове, а у меня внутри всё похолодело. — Поэтому моя весна слишком живая, как ты правильно выразился, и будто выходит из темноты, как постоянно выходит из темноты и моя собственная жизнь.

— Теперь об осени, — она как-то неестественно попыталась улыбнуться, но, лишь мельком взглянув на меня и обнаружив моё совершенно потерянное выражение лица, перестала притворяться.

— Умиротворение — это то, что я часто наблюдала на лицах пожилых людей, которые, прожив свою жизнь, независимо от того, какие ошибки совершали по молодости и через какие трудности им приходилось пройти, оставались довольными ею. Спокойствие и безмятежность выражали их лица, не безнадёжность и обречённость, которые очень часто целились прорваться в мою душу, а именно умиротворение, осмелюсь сказать, испытываемое мною, несмотря на мой далеко не пожилой возраст, в особенные минуты, — она всё-таки горько усмехнулась, лихорадочно закусывая щёки изнутри и не высказывая вслух в какие именно минуты умиротворённо думала о своей жизни.

— А зима — это самая весёлая часть истории, зима всегда ассоциировалась у меня с самой собой, — она действительно искренне заулыбалась, смотря на меня в этот момент. — Странно, да? Зима, которая представляется людям унылой и безрадостной, у меня вызывает совершенно противоположные эмоции. Она кажется мне такой беззащитной и ранимой, что вызывает во мне нежность, сама зима вызывает во мне это чувство, знаешь, такое мягкое и невесомое. И всё-таки она представляется мне похожей на меня, — она не продолжила говорить о времени года, которое вызывает в ней хоть какие-то положительные эмоции и подошла к заключительной части своего рассказа.

— А радость я не испытывала... нет, не так. Радость, которой можно поделиться, я не чувствовала. Радость, которая льётся через край — это, наверное, счастье, между ними такая тонкая грань, что я их не различаю, но такой радости у меня не было, именно поэтому в моих временах года только три поры. Поздно уже, иди спать, — неожиданно сестра оборвала свою речь, и я опомнился, я так ничего и не сказал.

— Ну-да, пожалуй, пойду, — невнятно бормочу, поднимаясь с кровати. — Тебе помочь? — вовремя спохватившись, вспомнив о разбросанных картинах, предлагаю сестрёнке.

— Нет, сама справлюсь, — как мне показалось, искренне улыбаясь, отвечает она.

— А можно я возьму одну? — осмеливаюсь попросить. Сестрёнка смотрит удивлённо, но я не уверен, что она согласится. Мира обводит взглядом картины и снова смотрит на меня:

— Выбирай.

Меня воодушевляет её короткое разрешение и я раскладываю перед сестрой три последних холста с пейзажами на тему о временах года. Она в недоумении смотрит на меня, а я повинно пожимаю плечами и пытаюсь улыбнуться.

— Вот эти три.

— Ты же просил одну?

— Неприлично было просить о трёх, — проказливо заявляю сестре.

— Тебе понравились именно эти?

— Нет, — серьёзно отвечаю сестре и вижу, как сменяется выражение на её лице, — мне понравились все, но забрать все будет неслыханной наглостью даже для меня. — Теперь сестрёнка откровенно смеётся моему заявлению и поднимает руки в жесте побеждённого.

— Сдаюсь, дарю тебе все свои картины, — она продолжает смеяться, а я с неприкрытым восторгом выдаю:

— Правда?! — искренне радуюсь, намереваясь сгрести всю красоту себе в руки. Сестра тут же делает притворно серьёзное лицо, но останавливает мой порыв.

— Конечно, нет. Бери эти три и иди уже спать. — Я, естественно, строю из себя обиженного брата, на что получаю ещё одну дозу самого прекрасного и самого желанного в мире смеха.