Глава 2

Останься в моей памяти

Как друг и враг истории Титаника

Останься в моей памяти

Как лекарь и палач

Александр Эгромжан и Людмила Соколова, "Это было красиво"

За несколько часов до…

Айла

— Мам, я прошу тебя, пожалуйста, приезжай, — просит меня старшая дочь Медина. Голос её дрожит, отчего я понимаю, что всё серьёзно, и мне страшно, что сейчас она скажет то, чего я все эти недели так боялась услышать, что его больше нет.

— Папа? — с нажимом спрашиваю.

— Мне позвонила Сауле, — называет имя его новой жены. Той, которая выгнала меня из больницы, когда я приехала узнать, как он. Хасан был на операции, я прилетела, чтобы поддержать своих девочек, а она сказала, что мне здесь не место, ведь я ему больше не жена и вообще никто. Потом девочки начали с ней ругаться, да и я в долгу не осталась — за словом в карман никогда не лезу.

Но тогда я уехала, потому что просто не смогла справиться с эмоциями. Потому что боялась, что выйдет врач и вынесет приговор. После такой аварии не выживают, а он сумел. И я благодарила за это Аллаха, потому что, несмотря ни на что, несмотря на его предательство, несмотря на то, что я научилась жить и справляться без него, он был моей первой и самой большой любовью, отцом моих детей.

— Мама, Сауле говорит, он требует, чтобы пришла ты, — шепчет Медина.

— Я? Он сошёл с ума? — хмурюсь, сильнее надавливая на корпус мобильного.

— Он не узнаёт её, мам. Похоже, папа думает, что сейчас девятнадцатый год.

— Девятнадцатый, — эхом отдаются слова.

Тот самый год, когда он всё разрушил. Когда наша семья перестала существовать. Семья, которую мы строили больше двадцати лет и в которой родили троих прекрасных дочерей.

И вот однажды он пришёл домой чуть раньше обычного. Я была одна и готовила ужин, а Хасан стоял в холле, не разуваясь, ждал, пока я выйду к нему.

Он даже не снял пальто. Ключи бросил на тумбу громко, и я сразу поняла, что он не в настроении. За двадцать лет, что мы провели вместе, я научилась считывать, сглаживать, смягчать.

Но в тот день всё было по-другому. Даже воздух казался другим.

— Айла, нам нужно поговорить, — сказал он и не посмотрел мне в глаза.

— Говори, — ответила я, вытирая руки о полотенце, которое принесла с собой из кухни.

Он всё-таки разулся, прошёл в гостиную, сел. Я пошла за ним, но стояла в ожидании и нетерпении. В последний раз он так себя вёл, когда в больнице после операции скончалась его мама. Он никогда не плакал, но боль выходила вот так — со злостью. И я в тот момент ждала каких-то плохих новостей и действительно их получила.

— У меня есть другая, — сказал он ровно.

Я не сразу поняла смысл сказанного. Слова будто повисли в воздухе, не находя во мне отклика. Подумала ещё: «Если это шутка, то очень плохая». Мы смотрели друг на друга, а я ничего не могла ответить, будто онемела.

Это говорил мне человек, с которым я познакомилась в свои двадцать. Он был студентом юрфака, я училась на пиарщика. Мы, как две противоположности — слишком серьёзный Хасан и неформалка Айла, — притянулись друг к другу на квартирнике, проболтали весь вечер и всю дорогу до моего дома. И теперь он признался, что у него другая.

— И? — спросила я и тут же вздрогнула, не узнав своего голоса. — Что ты хочешь?

Он поднял голову, посмотрел наконец прямо.

— Я хочу быть с ней. Я ухожу.

— Кто она?

— Ты её не знаешь, — поморщился, подал корпус вперёд и, положив локти на колени, сцепил руки в замок.

— КТО. ОНА? — надавила я. — Как ее зовут? Сколько ей лет?

— Я на допросе? — свёл брови к переносице.

Да, в последнее время не всё было гладко, мы переживали кризис в отношениях, но я думала, что всё пройдёт. Ведь так бывает у сорокалетних, разве нет?

Он не собирался говорить о своей любовнице, но потом я всё-таки узнала, что она — двадцативосьмилетняя тележурналистка, которой он давал интервью по одному громкому процессу. После него он ещё несколько раз выступал на телевидении в качестве эксперта, и я им очень гордилась. Откуда я знала, что всё так закончится?

Когда он упрямо молчал, я думала даже не о себе, а о наших девочках. О том, что Медина скоро прилетит на каникулы из Праги, что нам с Руфиной надо выбрать платье на выпускной, а Алиюша — ей тогда было всего десять — поедет в Турцию на танцевальный конкурс.

— Ты подумал о девочках? — спросила я. — Что ты им скажешь?

Хасан отвёл взгляд, и этого хватило, чтобы понять всё. Он, конечно, о них не думал, когда изменил.

В тот момент я не плакала, не умоляла, не задавала больше вопросов. Я просто кивнула.

— Хорошо. Тогда уходи.

Он явно ожидал другого, но пошёл за чемоданом, собрал то, что смог унести, и ушёл до прихода Руфины и Алиюши со школы.

И тогда я сорвалась, о чём сильно жалею, но почти ничего не помню.

Через несколько месяцев после нашего развода он женился. А через несколько лет я научилась дышать без него.

— Мама, ты меня слышишь? — вопрос Медины вернул меня в наши дни. — Ты сможешь приехать?

— Я не уверена, что это поможет, — поджав губы и прикрыв глаза, я очень стараюсь не заплакать. Я не могу этого сделать. Пусть я и счастлива, что он жив и очнулся, но я не могу. — Я не могу.

— Мам, пожалуйста, — всхлипывает Медина. — Просто посиди с ним рядом. Ему вкололи успокоительное, он спит. Дядя Батур договорился, тебя спокойно пропустят.

— А его жена?

— Сауле истерит опять. Но дядя Батур поставил её на место.

Батур — старший брат Хасана — никогда не одобрял его уход из семьи и поддержал меня вместе со своей женой. Но… родная кровь есть родная кровь, и вскоре они приняли новую невестку, которая родила Хасану сына. Единственного мальчика после трёх девочек.

Я согласилась поехать в больницу, потому что мне ещё позвонила Руфина. Алия — ей уже семнадцать — отстранилась сразу же. Ей пришлось тяжелее всех. Предательство отца стало для нее трагедией. Ни на какой конкурс она тогда не полетела, потом забросила танцы, стала плохо учиться, огрызалась на каждом шагу. Если бы я была православной, я бы, наверное, перекрестилась, потому она, наконец, успокоилась.

Каких нервов мне стоил её переходный возраст! И ведь Хасана не было рядом, потому что Алия не хотела с ним общаться. Из троих она единственная бойкотировала его, не приняв ни новую жену, ни единокровного брата.

Обо всём этом я думаю, поглаживая его ладонь. Я не имею на это права, так как давно уже всего лишь бывшая жена. Но никто не узнает о том, что я делаю, потому что доктор вышел, а с его нынешней женой я не пересеклась.

Осторожно, чуть дыша, я тяну руку к его лицу, покрытому синяками и ссадинами. Он поседел и сильно оброс и, и хорошо бы его побрить, ведь раньше у него не было бороды. Я вдруг поняла, что очень давно его не видела. Кроме детей у нас нет точек соприкосновения. Я не хотела бередить старые раны, а он казался счастливым в новой семье, с новой женщиной и сыном.

И теперь я, как воришка, сижу рядом с ним и краду время той, другой, прокручивая в голове моменты из нашего общего прошлого и событий семилетней давности. Я вдруг отчётливо понимаю, что мне здесь не место и будет лучше, если я уйду.

Но внезапно Хасан, будто услышав мои мысли, просыпается, медленно открывает глаза, внимательно смотрит на меня и улыбается.

— Ты пришла, Айла. Моя Айла.

Сто лет он так не говорил. «Моя Айла» — отголосок прошлой жизни. Это сильно меня ранит, но я не подаю вида. Сейчас я сошлюсь на то, что должна позвать врача, и выйду из палаты. Но вместо этого я поглаживаю его пальцы и отвечаю:

— Да, Хасан. Девочки попросили приехать.

— Почему они попросили? Где ты была? Почему здесь была какая-то сумасшедшая? Она сказала, что моя жена…

Он вглядывается в моё задумчивое лицо, которое выдаёт меня с потрохами.

— Айла, отвечай.

Отведя взгляд, смотрю в окно и тяжело вздыхаю.

— Врачи просили не беспокоить тебя. Тебе нельзя волноваться.

— Похер мне на всех! — говорит грубо. — Отвечай, Айла. Почему ты не пришла сразу?

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него без злости и боли. Остальное он поймёт сам потом.

— Потому что, Хасан, мы уже семь лет в разводе. Потому что семь лет назад ты вычеркнул меня из своей жизни и женился на своей любовнице.

— Я не мог. У меня никогда не было любовницы, Айла, — смотрит на меня ошарашенно, всё ещё пытаясь убедить меня и себя в том, что ничего не было.

— Хасан, — говорю с ним как равный с равным, потому что мы всегда так делали. Говорили в лоб и без обид всю правду. Моя мама потом считала, что мой муж просто устал от моей рациональности и захотел, чтобы ему заглядывали в рот и прыгали на задних лапах. — Ты попал в аварию, тебя прооперировали, у тебя черепно-мозговая травма. Я говорю правду. Мне незачем тебе врать. У тебя другая жена и сын, очень похожий на тебя.

— Это… — его губы дрожат. Он поднимает голову к потолочным лампам. — Это неправда. Этого не может быть. Я этого не помню. Совсем ничего.

— Что ты помнишь? Какое у тебя последнее воспоминание?

Он закрывает глаза, сжимает челюсть до хруста, а его кадык движется вверх-вниз. В его голове крутятся шестерёнки, но он не отвечает. Опустив глаза вниз, вижу, как он с силой сжал кулак.

Хасан напрягает память, но не может вспомнить и в отчаянии стучит кулаком по кровати.