Глава 14

Хасан

Физически я почти в норме. Слабость отступала с каждым днём, и я уже мог неспешно прохаживаться по палате от окна к двери и обратно. Десять шагов туда, десять — обратно. Похоже на ритуал. Каждый шаг — попытка уйти от самого себя, от каши в голове. Но куда уйдёшь в четырёх стенах? Ноги работали, тело восстанавливалось, а вот голова оставалась пустой и одновременно переполненной воспоминаниями о детстве, юности, жизни с Айлой.

Я смотрю в окно на больничный сквер. Очень хочется вырваться из больницы, но пока меня не собираются выписывать.

За спиной открывается дверь. Обернувшись, вижу своего друга и партнёра Юру. Мы вместе на юрфаке учились, потом судьба нас раскидала по разным конторам, а после тридцати мы открыли свою фирму. Лучшее решение в нашей жизни. Это я помню.

— Ну, брат, живее всех живых! — дойдя до окна, он похлопал меня по плечу. В другой руке он держал серую папку, на которую я сразу обратил внимание.

— Спасибо, — буркнул я без энтузиазма, отходя от подоконника. Эйфории от того, что хожу, у меня не было. Была только злость на мозг, который саботировал всё. Другие скажут, что я зажрался, но мне плевать.

Юра, увидев мой гнев, перестал улыбаться.

— Слушай, Хасан, я хочу тебе помочь. Честно. Но не знаю, как. Может, найдём другого невролога? Какого-нибудь светилу, профессора? Или нейрохирурга? Кто этим вообще должен заниматься?

Я махнул рукой, опускаясь на край кровати.

— Меня ведёт хороший врач. Умный. Честный. Он не обещает чудес. Может, что-то и всплывёт обрывками. А может, и нет.

— Но…

— Но ничего, — перебиваю его. Мой взгляд снова падает на папку в его руках. — Собрал?

Юра молчит, взвешивая что-то в уме. Потом кивает и протягивает её мне. Он ставит стул напротив койки, садится на него, наблюдая, как я открываю досье.

Внутри — несколько листов в прозрачных файлах. Всё аккуратно и по пунктам, как мы любим. Я пробежался по напечатанному глазами. Имя, возраст, профессия, краткая биография.

Арман Исаев. 48 лет. Вдовец. Двое взрослых сыновей. Директор рейтингового агентства «Аналитика-Консалт».

— Понятия не имею, зачем тебе это, — говорит Юра. — Вы же с Айлой до аварии редко пересекались. Чисто ради детей — на выпускной Медины и Руфины. Да и всё.

— Она сказала, — я откашлялся, — что я знал о нём и никак не отреагировал.

Юра тяжело вздохнул.

— Так и есть. Тебе дочка проговорилась, а потом мы с Ирой столкнулись с ними в «Навате». Это уже я тебе рассказал.

— И какая она была? — за грудиной больно колет. Значит, всё было у неё серьёзно уже тогда.

— Спокойная, улыбалась, смеялась.

— Смеялась, значит, — задумчиво произношу, думая о ней.

— Ты, кстати, тогда сказал, что рад за неё.

— Я не мог… — я сжал край папки. — Не верю. Не верю, что это сказал я. Не мог я быть таким равнодушным.

— По-моему, ты сейчас слишком зацикливаешься на том, чего уже не изменить. И на том, чего не помнишь.

Оставляю его слова без ответа и продолжаю листать досье. В конце — стопка фотографий, которые сделал наш человек в столице. Мы давно с ним сотрудничаем, и он нас никогда не подводил. Я вытаскиваю их в нетерпении.

На первой они выходят из отеля. Она в тёмном, элегантном платье, сверху накинут лёгкий плащ, развевающийся на ветру. Волосы тоже треплет ветер. Он — тот самый Арман — в чёрной куртке, держит её за руку. Идёт чуть впереди, а затем, обернувшись к ней, улыбается. Потом открывает перед ней дверь чёрного седана.

Вторая серия снимков из салона, вид через окно. Её красивый профиль, улыбка, задумчивый взгляд.

Потом я дохожу до фотографий из ресторана. Снято скрытой камерой, осторожно, временами чуть размыто. Они сидят за столиком друг напротив друга. Бутылка вина, бокалы, еда. Она что-то ему рассказывает, жестикулирует и смеётся. Губы растянуты в широкой, беззаботной улыбке. А он смотрит на неё с таким нескрываемым восхищением и желанием, что мне становится не по себе.

«Будто раздевает, — проносится в голове. — Нет. Хуже. Будто уже раздел, узнал наизусть и теперь не может дождаться, когда снова её возьмёт».

И тут же воображение рисует картинки: Айла, моя Айла в чужих объятиях. Она принимает ласки другого мужчины, целует его, отдаётся ему.

Взбесившись, я комкаю эту фотографию в ладони, но бумага тяжело поддаётся. Резким движением швыряю комок на кровать, а он отскакивает и падает на пол.

Остальные снимки я уже смотрю мутными глазами. Они идут по ночной улице. Он обнял её за плечи, притянул к себе. Наклонился и поцеловал в висок. А у неё на губах всё та же спокойная, счастливая улыбка.

— Сука, — вырывается у меня сквозь стиснутые зубы. Я швыряю папку на кровать. Снимки разлетаются по покрывалу, некоторые падают на пол.

Юра не вздрагивает. Только качает головой, глядя на этот беспорядок.

— Хасан, брат, остынь. Отпусти её. До аварии тебе, честно, не было до неё никакого дела. Ты жил с Сауле и сыном. Да, у вас с ней не всё было гладко в последнее время. Но ты оставался с ней.

Я поднимаю голову и буравлю его взглядом.

— Что значит «не всё было гладко»? Она мне ничего не говорила.

— Хасан, — начинает он и снова замолкает.

— Что ты знаешь? — требую ответа. — Мы с ней ругались? Я что-то тебе говорил до аварии? Говори!

Юра оборачивается. Его лицо усталое и печальное.

— Ты не то чтобы жаловался. Но было видно, что что-то не так. Ты всё время был на взводе, раздражённый, уходил с головой в работу, в новые дела. Говорил, что дома душно. А про тот вечер в ресторане… Ты выпил лишнего и начал допытываться, что за мужик был с Айлой. А я толком-то ничего не знал. И тогда ты сказал: «Надо пробить его».

— Я пробил?

— Нет. Я тебя спрашивал, но ты сказал, что решил не лезть в её жизнь.

— Когда это было? — насупившись, ищу ответы.

— За месяц до твоей аварии.