Глава 4

Тепло разливается от точки, где его лоб прижат к моему плечу, ленивой волной. Дышу медленно, в такт его тяжёлому, ещё не успокоившемуся после оргазма дыханию. Моё тело — невесомое и довольное — всё ещё помнит его ласки и смелые поцелуи.

Коснувшись губами плеча, Арман поднимается, ловит мой взгляд и улыбается. Он целует меня не спеша, а я нежно провожу пальцами по его щекам, ощущая под кожей колючую щетину, которая ему очень идёт.

Потом Арман перекатывается на свою сторону и тянет меня к себе, обнимая. Его пальцы медленно скользят по моей руке, вызывая щекочущие мурашки.

Мне рядом с ним так хорошо и спокойно, словно не было напряжённого разговора с Хасаном и встречи с Сауле, словно они — просто часть прежней жизни. Прошло достаточно времени, чтобы отпустить боль. Я позволяю себе верить в это.

— Не хочу тебя отпускать, — говорит Арман.

Я усмехаюсь и провожу ладонью по волосам на его груди.

— Может, мне тебя украсть на одну ночь? — добавляет он, чуть улыбаясь.

— У меня дома дочки. Надо ехать.

Он целует меня в макушку — очень ласково, так, что сердце мягко отзывается.

— Давай на выходные уедем в горы? Снимем дом?

— Это хорошая идея. Но в эти выходные я не могу. У нас тимбилдинг… как раз в горах.

Он разочарованно вздыхает, и я понимаю его. Мы ещё не проводили выходные вдвоём — только привыкаем друг к другу. Девочек я уже с ним познакомила, и они отнеслись к нему хорошо. Даже бунтарка Алия. В конце концов, они сами говорили, что мне пора ходить на свидания.

У Армана двое взрослых сыновей, они живут отдельно. Его жена умерла несколько лет назад от рака. Мы не спим в их супружеском ложе, потому что он переехал в другую квартиру, отдав прежнюю старшему сыну и невестке, младшему тоже помог с жильём. Арман знает причину моего развода — я её не скрывала.

Мне нравится, как развиваются наши отношения. Мы не спешили, много разговаривали, не бросались в пучину страсти, как случилось у нас с Хасаном. Там была первая любовь, первый большой взрыв и бешеная химия. Арман же — степенный, умный, мудрый в повседневности и при этом удивительно пылкий и темпераментный в постели. Он пробудил во мне забытые эмоции, заставил вспомнить, что значит быть желанной женщиной.

Через час я собираюсь домой. Арман, прислонившись бёдрами к высокому комоду из тёмного дерева, наблюдает за мной.

Пару раз встречаюсь с его тёплым, одобрительным взглядом и не испытываю ни малейшего стыда, поправляя лямки бюстгальтера перед ним. В свои сорок семь, после трёх родов, я могу позволить себе гордиться своей фигурой, и его восхищение — лучшее тому подтверждение.

Когда я надеваю тёмно-синее, облегающее платье, он отталкивается от комода и встаёт за моей спиной. Его пальцы, такие уверенные и нежные, тянут бегунок молнии, а губы касаются моего обнажённого плеча, заставив меня снова прикрыть веки.

— Я должна тебе кое-что сказать, — говорю я в этот момент. — Не хочу скрывать, чтобы потом не было недомолвок.

— Уже боюсь, — шутит он.

Повернувшись, поднимаю на него глаза.

— Мой бывший муж вышел из комы.

— Это хорошая новость, — Арман слегка дёргает бровями. — Я правда рад.

— Я сегодня была у него. Он сам попросил.

Арман кладёт ладонь мне на предплечье и гладит его — медленно, успокаивающе.

— Так. Зачем попросил?

— У него проблемы с памятью. Из-за травмы. Он думает, что мы с ним всё ещё женаты.

Вижу, как меняется его лицо. Мягкость уходит, черты заостряются, взгляд темнеет, сосредотачивается на мне, пытаясь прочитать между строк. Молчание затягивается.

— И ты сказала ему правду? — голос ровный, но в нём появляется металлический оттенок.

— Его нынешняя жена пыталась. Он ей не поверил. Пришлось сказать самой.

— Мне жаль, — отвечает он. Слова звучат правильно, благородно. Но я вижу тень в его глазах. — Если нужна помощь с чем-то…

— Всеми вопросами занимаются его жена и моя старшая дочь. Я не лезу в их дела. Просто хотела, чтобы ты знал.

Арман смотрит на меня долгим, испытующим взглядом. Ищет, быть может, сомнения или ностальгию, но видит лишь усталость и решимость жить дальше. Напряжение спадает с его плеч. Он выдыхает.

— Понятно. Спасибо за доверие, — говорит теперь уверенно и, взяв моё лицо в ладони, целует в губы. Я трактую его напористость по-своему: кажется, он ревнует к прошлому и сейчас показывает мне свои намерения, даёт понять, что не будет делить меня с прошлым.

Домой без пробок я добираюсь за полчаса. Во дворе стоит машина Медины, хотя она не собиралась приезжать. Насторожившись, еду дальше, открываю пультом ворота в гараж и паркуюсь там. В этом доме мы с Хасаном всё сделали по уму, чтобы отсюда сразу попадать домой, а не идти через двор, особенно зимой.

Оказавшись в холле, я слышу разговор трёх сестёр на кухне. Снова отчитывают младшую.

— Ты не права. Ни разу не права, — говорит Руфина — средняя. Ей двадцать четыре, и она тоже юрист — пошла по стопам отца. — Ты хоть понимаешь, что он мог умереть, а ты даже в больнице ни разу не появилась?

— Что ты ко мне пристала? — огрызается младшая. — Тебя он хотя бы любил, помогал тебе, пока ты в универе училась, на работу устроил. А мне он кто? Что он для меня сделал за эти семь лет?

— Ты сама не захотела с ним общаться, — отвечает Руфи.

— Зато вы предали маму и прекрасно общаетесь с его новой женой.

— Мы не предавали маму, — повышает голос средняя. — Мама мудрая женщина и никогда не запрещала нам видеться с папой.

— Мама мудрая, — по интонации Алии не могу понять, то ли она меня защищает, то ли ей опять что-то не нравится. — Мама сильная. Мама простила, что об неё вытерли ноги. Только ни одна из вас не видела маму такой, какой видела её я. Медины не было в стране, ты, святоша Руфина, сбежала к ажеке (бабушке), якобы готовиться к экзаменам.

— Ажека тоже хотела тебя забрать, но ты сама отказалась, — парирует Руфина.

— А кто был бы с мамой, пока ей было плохо? — возражает Алия. — Ни одна из вас не слышала, как она плакала ночами в кровати. Думала, что я сплю. А нифига. Я всё слышала. Сидела под дверью их спальни и тоже плакала, потому что ваш любимый папочка нас бросил. Зажимала уши ладонями и плакала, а мама даже этого не слышала. Она даже этого не помнит.

У меня подкашиваются колени, и я прислоняюсь спиной к стене. Я правда мало что помню. Я так хотела, чтобы мама забрала к себе девочек, но Алия заупрямилась, наотрез отказалась и вцепилась в меня. И я оставила её дома, но фактически не была с ней, а проживала своё горе. Я не думала тогда, что моя маленькая девочка может всё услышать. Очнулась только через пару недель, когда на кухне загорелось полотенце — я оставила его рядом с плитой и чуть не устроила пожар.

Несколько секунд на кухне царит молчание, после которого Медина ударяет по столу и громко рявкает:

— Хватит сраться. Я не понимаю, почему вы вдвоём никак не найдёте общий язык?

Медина собирается сказать что-то ещё, но я вхожу на кухню, и она замолкает. Обвожу взглядом девочек. Как они выросли за эти семь лет. Всякое было: и слёзы, и ссоры, и истерики, и сложный переходный возраст Алиюши, когда она однажды покрасила волосы в кислотно-розовый. Я думала, убью её. Но мы справились. По крайней мере, я так думала.

— А вот и мама, — хмыкнула младшая, скрестив руки на груди. — Как там дядя Арман?

— Алия, — Медина снова делает замечание.

Я ставлю сумку на стул, прохожу мимо младшенькой, подхожу к холодильнику и открываю его.

— Дядя Арман прекрасно, — достаю прохладную бутылку минералки. — Передавал вам привет. Что у вас за собрание?

— А вот твои старшие дочери, — Алия театрально разводит руками, — заставляют меня к папеньке идти на поклон. Считают меня бессердечной маленькой сучкой.

— Алия, — строго смотрю на неё исподлобья, — я предупреждала тебя по поводу мата. И перестаньте уже ссориться. Медина права: вы сёстры, родные люди, а как кошка с собакой.

Дочка снова скрещивает руки на груди и дёргает подбородком. Как же мне хочется подстричь ей чёлку, которая уже прикрывает глаза. Но лучше к ней с такими советами не лезть.

— Алиюша, посмотри на меня, — прошу я её мягко, потому что орать смысла нет, она просто сбежит. — Я считаю, что тебе всё-таки нужно навестить папу. Ему сейчас очень тяжело.

Она смотрит и закипает.

— А тебе не было тяжело, когда он бросил тебя одну?

Да, с ней и раньше было непросто, а теперь всё ещё сложнее.