Глава 52

Я слёг с температурой, когда девочки уже пошли на поправку, а именно через три дня после того самого звонка.

Я не сказал детям о маме — не смог. Болезнь сделала их слабыми, по большей части они лежали в своих комнатах, пока я разрывался между ними, домашними делами и удалёнкой, потому что работу никто не отменял, и контракты горели.

Надежда, что карантин снимут, с каждым днём таяла. В рабочем чате написали, что бессменный охранник бизнес-центра, где находится наш офис, умер в больнице. Он просто потерял сознание дома, его поместили под ИВЛ, но, к сожалению, через несколько дней его сердце остановилось. Хороший был человек.

Я вздрагивал и вздрагиваю каждый раз, когда звонит телефон. Будучи не сильно верующим, я, однако, обращаюсь к Всевышнему с одной единственной просьбой — спасти Айлу. Я пытаюсь вымолить её, иду на открытый торг с Аллахом, предлагая взамен себя, и, кажется, я перестаю этого бояться, если моя жизнь вернёт её.

С каждым прожитым днём любовь к ней становится только сильнее.

Оглядываясь назад и вспоминая всю жизнь, знакомство с Айлой, наши первые годы вместе, рождение детей, я спотыкаюсь, когда дохожу до своего предательства. Я искал в другой то, что сам сейчас не могу сформулировать. Не прошёл испытаний деньгами, достатком, простым человеческим счастьем, которое у меня было. Гордыня тогда ослепила меня, но жизнь преподала жестокий урок, который, похоже, так и не заканчивается даже спустя год.

Неизвестность и невозможность приехать в больницу к Айле меня убивает. Я получаю скупые отчёты о её состоянии, понимая, что у доктора и без меня куча работы. Её родители звонят мне каждый день, и всё, что я могу им сказать: «Пока всё без изменений». Тёща плачет в трубку каждый раз, когда это слышит. А я… я просто стою, сжимая телефон в руке, и не прерываю её.

Горькая ирония в том, что ковид я перенёс относительно хорошо. Сутки у меня держалась высокая температура, была ломота во всём теле и сухой кашель. Но на следующий же день я почувствовал себя лучше. А ведь Айла так боялась, что именно я заражусь, потому что у меня после аварии слабый иммунитет. А оно вон как вышло.

Проходит ещё одна неделя, а она всё ещё на искусственной вентиляции лёгких. И я уже признаюсь об этом дочерям. Они плачут, просят меня как-то отвести их к ней, но я бессилен. Наша семья всё ещё на карантине, да и в больницы никого не пускают. Мы просто ждём, и это неведение сводит с ума.

В эту ночь я снова не могу уснуть и снова думаю о ней. Что она видит сейчас, пока спит? Что ей снится? Чувствует ли она боль? Я бы хотел её забрать себе. Мне не впервой.

Ноги сами несут меня в гардеробную. Я здесь каждый день бываю, потому что приехал-то в джинсах и футболке, а всё осталось в квартире. Но Айла после развода упаковала мои вещи и отложила, поэтому сейчас надеваю то, что не забрал.

Все эти дни я одевался быстро, на автомате. Но сейчас мне хочется побыть здесь подольше, потому что я будто чувствую запах Айлы и её незримое присутствие. В гардеробной всё разложено по полкам, развешано на плечиках, разобрано по цветам и сезонам. Она любит порядок. Любит, когда всё лежит на своих местах.

Беру ту самую шёлковую сорочку, которую снял с неё перед тем, как её увезли в красную зону. Я постирал её, но всё равно слышу аромат, когда подношу мягкую, гладкую ткань к носу.

— Айла, — шепчу я.

Внизу, на полках, стоит её обувь. Туфли — её слабость. Лодочки, лоферы, кроссовки, сандалии, сапоги — все названия я знаю только из-за неё. Она выбирала каждую пару тщательно, советовалась со мной, спрашивала, идёт ли ей.

— Тебе всё идёт, — говорил я тогда.

— Ты всегда так говоришь, — смеялась она.

— Потому что это правда.

И я будто слышу её звонкий смех, пусть это только мираж. На сердце беспокойно и тревожно, шторм не стихает, а лишь усиливается, погружая меня в пучину отчаяния.

Утром я просыпаюсь в нашей общей кровати. Перевернувшись на другой бок, протягиваю руку и провожу ладонью по стороне, где она всегда спала.

С каждым днём становится невыносимо, и начинается новый марафон: работа, домашние дела, ожидание. Я наконец вижу, как много, казалось бы, незаметного она делала, а я перестал ценить. Как она держалась, пока я почти месяц был в коме и потом.

В этот день всё кажется таким же, как и раньше. Но к обеду, когда Медина зовёт за стол — а готовить теперь девочки стали вместе — у меня звонит телефон. Взяв его со стола, вижу, что это снова доктор.

— Па-а-ап, — кричит из кухни Руфина.

— Я сейчас, — отвечаю ей и принимаю вызов. — Да?

— Здравствуйте, Хасан. Это из больницы.

— Да-да, я понял, — нервно сглотнул и прикрыл глаза, молясь как умею, всем богам. — Что-то с Айлой? Что?

Врач тяжело и устало вздохнул. Боже, я готов даже молиться на него, потому что сейчас именно от врачей зависит всё в этом мире и вся наша жизнь.

— Айла… пришла в себя. Она дышит самостоятельно.

Спасибо, Господи!