= 22 =

Не заводись, Карина. Будь умнее. Стань бесчувственной.

Вот такое подобие аффирмаций не покидает голову до момента, пока мотор не глохнет. Выхожу из машины, вдоволь надышавшись Тимуром и его едкими смолами, но даже на свежем воздухе не слабеет послевкусие тлеющей серы. Исходит оно, скорее всего, от меня. Я вся липкая будто. Обложена с ног до головы оскорблениями.

Обижаюсь?

Нет.

Обижаться мало, но мстить не собираюсь.

Я мечтала, чтобы Север ко мне вернулся. Теперь мечтаю, чтобы он исчез. Испарился и не добавлял в топку дров. Уже обуглил однажды и, если сравнивать – любить его лучше на расстоянии. Так появляются причины его оправдывать.

Лавицкий не друг, а он не враг.

Предупреждение опоздало. Звучит как затерявшаяся поздравительная открытка на дне коробки с чердака. Хозяева дома разъехались и забыли. Послание читает кто-то непричастный к событиям, чтобы затем выбросить за ненадобностью.

Справлюсь сама. Справлюсь без них.

Я уловила суть, имеющую для меня значимость. Ванечку можно найти и вернуть в мои объятия. И это как ударная доза витаминов после долгого истощения, даёт мощный всплеск.

Без мишуры и фантиков. Моя любовь к Северу обильно пропитана ядом. Не была слащавой, а была искренней, но видоизменилась, обратившись изуродованным фантомом. Вот такие чудеса, я влюбилась в призрака, которого придумала сама.

— Ты уже высказался или я буду дослушивать, какая я продажная тварь и разбила сердце, которого у тебя нет? — мысленно считаю до десяти, отрекаясь от распада своей неловкой сущности на куски.

Диафрагма поджимает на желудок, толкает его к горлу. Дыхание перехватывает, и я засматриваюсь на Севера, вышедшего из авто.

Попав под освещение заходящего солнца и обращённый ко мне лицом, становится слишком тёмным и расплывчатым пятном, но с ослепительным нимбом. Ему не подходит. Я не удивлюсь, как если бы и вдруг на голове у него вырастут рога, а оболочка дневного света делает Тимура человечнее.

Нужно попытаться.

Настроиться. Сдёрнуть дымовую завесу. Снять траурную мантию по любви, которая прогорела и превратилась в горстку золы. Смотреть на Севера без шор и объективно.

Он мне нужен.

Я проглочу, застрявшую поперёк, кость и доведу до ума, как его можно использовать.

Короткая заминка, чтобы собраться и скроить из своей рваной оболочки цельное, пуленепробиваемое полотно. Укутаться и защищаться. В левой половине груди прицельно щемит. Кисть немеет и, кажется, сердечная недостаточность подаёт сигналы. Именно этого мне не хватает парного сердца поблизости, чтобы моё колотилось и не отзывалось эхом в пустоту.

Север прёт как по невидимым рельсам, огибая капот. Я стою на его пути полная ощущений, что вот-вот врежется, снесёт и раздавит. Стремительности ему не отнять. Резкости и звероподобной хватки. Когда когтями на мощной лапе сразу под ребра и на куски без предупреждения.

Очень осторожно отступаю назад, прикрывая дверцу, а после лопатками на неё облокачиваюсь, чтобы поднять глаза и напороться на взгляд. Наглый, чёрствый. Буквально сбивает с ног беспардонностью.

— Странно, что иммунитет не выработался. На что злишься, Каринка? — с потрясающей интуицией считывает «от и до» мотивы, прибавив ко всему жёсткую иронию.

Испытующий наклон головы вбок и пробивает насквозь.

Иммунитет есть, но он не действует, когда слышу от Тимура, насколько меркантильную дрянь он преследует. Шлифует солью по свежим ранам.

— Я злюсь быть от тебя зависимой, но выхода нет, а это другой уровень. Тебе знакома ярость, будучи беспомощным, так вот я уже за порогом агонии. Мне нечего тебе доказывать, остаётся только просить. Кроме тебя и меня Ванька никому не нужен. Кто, кому и что должен, разберёмся позже, — так получилось, что первым на ком Север сорвался, оказалась я.

Никак не сгребу в кучу хлам, чтобы разобрать. Для чего и зачем? Предположения одно страшнее другого. Интуитивно опять же, Тимур мне ближе всех.

— Морочишь, Змея. Так хочется верить, что тебя вынудили. Скажи, ты бы ребёнка мне родила? — настырно требует откровений, загнав собой в угол.

Перебирает изнутри, формируя непотребное явление. Меня захватывает ощущение, что я робот с испорченными деталями. Он ищет исправную запчасть, чтобы наладить мои функции под его потребности. Скрещивает контакты, подпитывая своей бушующей энергетикой. Тело, чёрт бы его подрал за податливость, подчиняется.

Север прижимается, порабощая жаркой связкой. Не просто налегает торсом, закладывая мои руки себе на шею. Принюхиваясь к запястьям, вытягивает из меня агрессивную начинку.

— Я родила дочурку от любимого человека и не жалею ни секунды. От таких, как ты, Север, не рожают. Такие, как ты не ценят, берут и глумятся, оправдывая себя чем угодно. Я доверила тебе Ванечку, а ты его потерял, — выбрасываю неспокойно.

Исторгаю наболевшую опухоль, разворотив себе пространство под рёбрами. Облегчение не жалует и не спешит. Пульс скачет и опаляет виски. Тимур сжигает объятиями, готовясь разорвать, впиваясь пальцами в позвоночник.

С трудом сохраняю дыхание ровным, стараясь не заразиться горячкой и не выплюнуть в Тимура яростно, что Вита его плоть и кровь. Что назвала свою малышку, потому что мне всю беременность снилось, как мы с ним выбираем имя. Как он оберегает нашу девочку, прикрывая ладонями живот. Я просыпалась счастливой, потом скулила в подушку.

Сердце в панике летает своей клетке по закуткам и не находит куда приткнуться. Оторвалось будто от нитей, вроде свободно, но в хаосе.

Страх? Неприятие?

Если бы…

Треклятые чувства накопились и тратятся с пылом.

Я, блядь, дышу тем, что Тимур в меня выдыхает. А он…вопреки креплёной злости, пьёт ненасытно меня. Глазами ранит, показывая в отражении то же самое, что перемалывает в кровавую крупу мои внутренности.

Осознаю, как не хочу, чтобы он уходил.

Осознаю и иное. Тимур мне ничего не даст взамен. Отнимет последнее уцелевшее и дорогое.

Последствия нашего симбиоза губительны. Всегда.

Отталкиваю. Сбрасываю с его широких плеч, отяжелевшие кисти. Прячу за спину, скрывая тремор. Дрожь на коже и бледные пятна на щеках утаить невозможно.

Брожу жадным взглядом по крепкой шее с выпирающими сейчас и надутыми жилами, чуть не кидаясь придержать эти тросы под толстым слоем эпителия и чернильных рисунков, чтобы не лопнули и не потопили литрами испорченной жидкости.

— Куда же он делся, твой любимый? — издевается, хрипя, как истинный хладнокровный демон.

— Тебя не касается, — вворачиваю ядовито.

Вглядываюсь на домик охраны в премиальном гетто. Арс слишком придирчив в вопросах собственной безопасности. Камеры есть везде, кроме той локации, где припарковался Тимур.

На территорию элитных особняков его не пустят, но не возьмусь ввязываться в пари, что проникнет Север сквозь любую стену. Была бы острая необходимость и достанет ключ от всех дверей.

Оправданий собственному безмолвному повиновению не наблюдаю. Как это часто случается, чувства встают в пику рассудку. Интуиция протухла, толкая к бездумному шествию на костёр.

Лавицкий оттягивает поиски Ваньки. Вводит в заблуждение, чтобы держать при себе. Тимур по крайней мере не разбрасывается пустыми обещаниями и фото с Максимом – это большее из сведений, полученных за прошедший год.

Определённо понимаю свою роль. Вывести на чистую воду и обезоружить, лишая права трепыхаться. Я никуда не денусь и соглашусь взять на себя обязанности посредника дьявола.

Встряхиваю плечами, потому что тяжёлый взгляд Тимура возложен, как гранитная плита. В глазах его такая тень, что неожиданно хочется забить, вернутся домой, забрать дочку и бежать, схорониться туда, где никто нас не достанет.

С минуту или больше никто из нас не проронил ни слова. Чтобы легенда срослась, я должна засветиться перед наружными камерами и охранником под ручку с Давлатом.

— Кто забрал Ваню? Кому он понадобился? Зачем? — отворачиваюсь, растирая свинцовый затылок.

Между ног дискомфорт. Мокрое бельё испачкано моими выделениями внезапно захлестнувшей страсти, и Север позаботился залить своим неблагородным семенем. Я пытаюсь это выдохнуть из себя, но естество отклоняет запрос. Наваждение и секс, в своём роде пилюля с эффектом плацебо. Мгновение — и туманная вспышка, обманувшая виде́нием, что за спиной у меня потрёпанные крылья.

— Мы не так близки, чтобы я вскрывал козыри, — его голос вколачивается в макушку. В ноздри ударяет запах зажжённой сигареты. От меня само́й фонит амбре секса и Тимура.

Поразительное сочетание не вызывает отторжения. Оно родное и бесценное. За такой парфюм я продала бы душу.

— Нашел поводок. Учти, это не будет длиться вечно, — рассуждаю, фокусируясь на чёрной крепости на четырёх колёсах.

Давлат притащился в машине Проскурина. На ней меня везли с приёма в адовы угодья.

Злость на Севера возрастает пятикратно.

— Уже надел ошейник. Ты на привязи, Змея. Шипи сколько влезет, но имей в виду: за тобой присматривают. У стен есть уши и глаза, сотворишь дичь…

— Пошёл ты на хуй! — распылённо давлю.

Не добавляю: чтобы не возвращался и не тащил за собой в горящие котлы. С ровной осанкой и не глядя назад, шагаю уверенно от Тимура прочь. Мимо Давлата прохожу, не удостоив косым взглядом и вынудив плестись следом.

Его приставили ко мне, как сторожевого пса. Этого пса и оставляю за дверью. Договорённости соблюдены, расшаркиваться не перед кем.

Скидываю в коридоре туфли. Бесшумно прохожу в гостиную и, онемев, в точности обрастаю гипсом. Не моргаю и застываю статуей.

Арсений, полулежа на ковре, развлекает Виту. Моя малышка агукает, дотягиваясь ручками к музыкальным медвежатам, подвешенным на арке. Вокруг семейной идиллии валяются кипы пакетов с игрушками и детской одеждой.

— Где няня? — впиваюсь в хохочущего Лавицкого оторопелым взглядом и вопросом. Обречённо выходит. Почва под ногами выбита. Не представляю, каким способом пересечь разлом.

Подбежать и вырвать у него Виту, но так я скорее испугаю свою малютку.

— Убил, Каро. Этой мартышке за лошадьми не доверишь ухаживать. Хорошо хоть меня дождалась и не бросила нашу крошку. С такими нервами нехрен к детям соваться, — как ни в чём не бывало, щедро поливает добродушием того Арса, который был мне предан.

— Не понимаю. Что происходит? — ошарашивающий приступ, за ним холодный пот льётся между лопатками.

— Нянька уволилась, а ты была права, Любимка. И…Каро, девочка моя…этот год был тяжёлым. Для нас обоих. Я не знаю, как вымаливать у тебя прощение, но даже если не простишь, попытаю счастья. Каро, я идиот. Смерть Германа, потом все это дерьмо свалилось…Я взял до хера обязательств и не выполнил, — Арс садится в страданиях, буквально вырывая на себе волосы.

Вита переворачивается на животик. Стекаю перед ней на колени, совершенно не вслушиваюсь в покаянный спич Лавицкого. Глажу спинку своей малютки, твержу, словно заведённая.

Всё хорошо. Успокойся. Всё хорошо. Ничего не случилось.