= 31 =

С Каринкой рядом находиться особо селективный набор экзекуций. Когда обещания направо и налево раздают языком тела, забирают налом, выкачивая из нутра всё. Опустошая до минусовых амплитудных колебаний.

Неужели не понимает, насколько я опасен, агонизируя и подыхая с перерывами в секунду. Очухаться не успеваю. Живьём же в асфальт хоронит, когда под чарами её синих океанов, буром влетаю в сантиметровый пласт непробиваемого льда. Ладно бы, трещину в её сопротивлении нащупать, но Змея стоит на своём.

Сильная. Я знаю. И то, что нахуй, не только я, но и земля, по которой она ходит, ноги ей целует. Возвожу на трон, ментально, конечно, но готов пресмыкаться перед своей королевой. Зависит от того, какой приговор вынесут порнушные губы, раскрытые в самой, ни на есть, неловкой для неё позиции. Манёвров для лжи не находится. Ей прятать некуда ни взгляд, ни правду.

Да, хули, моя дырявая карма утомилась в повальных боях со Змеей терпеть раз за разом поражения.

— Не молчи. Молчание - негласная форма согласия, — утробным хрипом самому уши закладывает.

Она надеется наказать своей молчанкой, но вполсилы и не утруждаясь, закачивает по венам тонны кубиков отборных болевых препаратов. Вот как тут не хрипеть в ярости, будучи наглухо ей раненым.

Каринка стоит, намахивая на лицо мраморную бледность. Придерживаю за плечи, не дозволяя себе вольности, встряхнуть, как следует, чтобы хоть малейший звук услышать.

— Я всё сказала. Добавить нечего, — выдыхается Каринка словесными клинками тыкать.

— Где же ты Змея моя, так врать училась, — дотошно в синеве её удивительных глаз, выискиваю очаг света, чтобы плыть к нужному материку.

Когда у нас было просто и понятно. Да, блять, никогда. Всегда с накалом продираемся сквозь оголённые провода, вот и сейчас скрепление замыкает и шандарахает. У кого как, но её козырная дама преимущественно перекрывает моего валета.

— У лучших. У тебя, — лепит с замашкой пощёчины, а выходит, как топором в череп.

От перемены мест слагаемых, сумма не меняется. Каринка умеючи таскает мою выдержку мокрой тряпкой по полу. То бишь нихера взаимопонимания не добиться. Одна территория и цели общие, но общаемся как два глухонемых.

— Я ж чувствую, что она от меня, — выхрипываю и подавляю неосязаемой трактовкой.

Придраться есть к чему. Собственная чуйка — никак не аргумент. С накладкой в тему, что дитя Змеи автоматически в область приближённых залетает. Портал для внедрения открыт. Чтобы она мне не ляпнула – приму безоговорочно. Вот так на изи. Легко, собственно, но, кроме того, кривые токи рассекают внутри утробы.

Зажимаю рот, задерживая трепыхание разорванной плоти.

Я ж могу и анализом совместимости крови удостовериться. Однако удовлетворит и прямой ответ. Перепроверять не стану. Мне оно ни к чему. Здесь два на два роковое событие. Скажет, что дочка моя, на этом ебнется выставленная в окружную непроходимая китайская стена, между нами.

Карантин изначально по пизде размазался. Я заражён ею и болен беспощадно. В стадии хрони без облегчения и ремиссий. Ничего не могу поделать, иммунитет как протухшее молоко, отдаёт кислым вкусом на язык, продолжая пропускать метастазы и пожирать мои органы влечением и зависимостью.

Может, и родился в рубашке, но Каринка одним долгим взглядом сдирает со шкуры панцирь, заставляя хлебать впечатление, засаженного под рёбра гарпуна. На крюк подсаживает лёгочные мешки и выкручивает через распаханные дыры.

— Ты не заслужил нашу дочку, — сказанув мстительно добирается в самую глубь, вынося пушечным ядром отстойно замершее сердечко.

Отколотив парочку ударов, вылетает на хрен через бек дор. Запасным выходом считается, когда обугленный кусок, отмотавший здоровую норму пульса, вываливается мёртвым грузом на пол.

И приобщила вроде, выдав, что наша она и разъебала авторитетно, заявив, что мне отказано в отцовстве.

— Я тебе, блять, псина, что ли, на цирлах стоять и служить? — срываюсь, шумно скрипя связками, будто петлями с дверей, отпирающих вход в персональную преисподнюю.

— Нет. Твоя она будет, когда я сомневаться перестану. А пока…ребёнок мой и только, — выкручивает с достоинством, которого у Карины не отнять.

— В чём сомневаться -то? — ворочаю за рёбрами металлолом, но как эту свалку разгрести, если Карина в позу встала.

Мой промах в том, что охуеть какое счастье закрадывается, поэтому не в кассу корчить из себя пиздатого павиана. Колотить в грудь и прыгать, вопя с острасткой, что мне похуй, какие мотивы Каринкой владеют, ибо зов моей бурлящей крови не угомонить и не разбавить холодной водой.

Веяние чисто священной клятвы на своих же порубленных останках. Себе могу не врать, что не склоняю перед Змеей колено. Такая вот власть и как бы я ни был одержим, но шиза переменчиво переобувается в стремление, задрать к небу голову и благодарить верховного за воскрешение.

— В тебе, Тимур…ты…

— Я для вас всё сделаю, — перебиваю, отрезая способ увильнуть и разглагольствовать — не намерен.

Отклоняю за волосы её голову, с сатанинским пристрастием вкушая, как Каринка оскаливается. Знойность и чувственность неподвластны настроению, вгрызаться в беззащитный изгиб стройной шеи. Венцы из пепла над нашими головами сверкают. Я был диким животным им и остаюсь.

Воздух, напичканный нашими оскорблениями и претензиями, подрывает. Тротила немерено заложено в моих пальцах, влитых в разгорячённую кожу Змеи.

— Так не бывает. Нельзя начать там же, где ты меня оставил. Север, помимо секса, не подпущу тебя близко…Ты наёмник…чернорабочий, — свирепея, гонит напропалую в меня выдох.

Тащу внутрь отравленный концентрат, куда деваться. Так, или иначе через поры просочится и наведёт шороху. Язвы вспениваются, но и это мелочёвка.

Каринка вообще границ не чует и путает рамсы. У меня по харе судорога проплывает, как если бы под кожей вторая сущность проявляется. Как с ней держаться стабильно трезвым и не ебашить кулаки в кровь по препятствию, понятия не имею. Шальным выхлопом зазывает орду моих бесов, круги наворачивать в ритуальном танце.

— К твоему огорчению, милая, я собой не покончил. Жить хочу назло тебе и с тобой. Соображай как-то резче, кто тебя любить будет, кроме меня. Не отпущу уже, нам ещё детей крестить, — открываю занавес неоспоримой реальности.

Всем будет лучше, чем быстрее моя коронованная осознаёт, что осталась на бобах и ей уже не вырваться. Все бабы терпят, и моя смирится. Не Робин и не гуд, если что-то забираю, назад уже не верну.

Змея и вправду широко раскрывает глаза, дотянув концами ресниц чуть ли не до бровей, обстреливает лазурными брызгами.

— Иди к чертям, — всхлипывает с грудной эротичностью и тут же, не совладав с эмоцией, порхает по мне кистями.

Рвётся вытолкнуть из личного сектора, я, блядь, врос в неё. Спаялся в звенья наших неразрывных уз. Она и малышня - моя единственная человеческая слабость и привязанность.

— Just with you, snake (только с тобой, Змея) — задвигаю злую иронию на втором своём родном языке.

Каринка замирает на дистанции вытянутых рук, смотрит с вызовом и задрав подбородок, устраивает демонстрацию читки по её красивым губам, куда меня снова послали. Оборона у неё вместо кровяной плазмы, не иначе.

Выпускаю только по причине, дальше этой квартиры Каринке не метнуться. Западня по качеству «все включено» и я, с чёртовой дюжиной, как бесплатный бонус.

Инстинктивно фокусируюсь на женственных повадках. Моя Змея в растрёпанных чувствах, бредёт по коридору и на ровную осанку напряжение натянуто, якобы латекс в облипочку. Её не портит поломанный стержень. Чувствую блядскую ауру мятежницы в заточении и, сука, челюсть стачиваю, щёлкая зубами.

Карина неизменно хватает моё нутро за яйца.

Цепляю пачку сигарет под шорох воды в ванной. Напор молотит, и вместо долгоиграющего отмокания в купели Змея принимает душ, оставив наполовину открытой дверь.

Размозжив непочатую пачку в кулаке, таращусь в запотевшее стекло. Створки она не сдвинула, на случай вдруг Виталия проснётся. Доходчиво оповещает, что я на роль няня не подхожу.

Ловлю конкретный такой фестиваль ошеломления. Пойти против заявления Змеи и кинуться охранять безмятежный сон маленькой коброчки. Пустышку подсунуть, но представляю, как она спросонья всматривается в меня такого расписанного чёрными узорами в полумраке. Я дочке и по запаху не слишком знаком. Напугаю или сам не выдержу сладких соплёй, затягивающих грудную клетку, и захлебнусь.

Раздавливаю дверной косяк, стиснув его со всей своей неугомонной дури пальцами. Диафрагма смещается под самый кадык, распирая глотку, деревянной растяжкой, вставшей поперёк. Карина полностью голая. Ей противостоять невозможно. На дыбу натягиваю выдержку, обгладывая осмотром пену с геля, стекающую по ложбинке между вздёрнутых конусов. Соски посреди мыльной белизны пестрят коралловым. Губы она раскрывает, запрокинув голову и сглаживая ладонями волосы. Золотистый каштан до тёмного напитывается водой.

Впалый живот втянут, и её тонкая талия в размер обручального кольца сужена. В пространстве путаюсь, ведомый похотью.

Смотреть, впитывать или сокращать дистанцию, вот тут неугодным диссонансом накрывает. Зверь я голодный до такого рода зрелищ.

При нынешних исходных …блядь…

Устремив поплывший вожделением взгляд на развилку между ног. Как вода струями омывает скромные складки вместо меня. Вовек не насмотрюсь, а упущу мгновение, будет поздно. Время - безжалостный каратель и ему срать на почти смертельную потребность законсервировать фрагмент. Утечёт в слив и не поминайте лихом.

С визгом глухим Каринку из-под душа вытаскиваю. Мокрую и с руганью закидываю на плечо. Трахнуть её, как новобрачную на свежих, хрустящих простынях в нашей спальне.

Пока до кровати дотаскиваю, вымокаю и сам. Поразительно вменяемо бросаю её на шатко подскочивший матрас. Креплю ладони к лодыжкам, чтобы не додумалась свести, когда у меня кровь пылающим сквозняком в висках свистит.