= 8 =

Минуты ожидания каторги становятся как те, которые находятся на часах в механизме на поясах смертников, напичканных взрывчаткой. Я всю себя ощущаю, будто набитой по самое горло тротилом и выжидаю в мучениях, когда же он рванёт.

Сапёр из меня не ахти какой. Я вроде тех дальтоников не различаю красный и зелёный цвета, а потому перерезать нужный провод и обезвредить обстановку видится чем-то несбыточным и фантазийным.

Я ошибусь. Уже ошиблась и совершила глупость, ступив не на ту тропу. Мотнуло на вираже и вынесло в глубокую колею. В ней топь и грязи по колено. Засасывает, как в болото.

Я не понимаю, что мне дальше делать.

Куда бежать?

Как выкарабкиваться, когда всё тело пропускает струи нефильтрованной болезненной ломки. Я избита так, что на мне места живого нет.

Кости вроде не сломаны. Шевелюсь со скрипом. Дышу словно под стеклом, и кислород стремительно заканчивается. Реже стараюсь вдыхать, не напрягая мышцы пресса.

Проскурин закинул меня в просторную ванну. Молча, с пренебрежением, наградив парой реплик, но нет в них разрушительного свойства.

Сокрушающий эффект несут мои же мысли. Мне не дано покинуть ловушку. Я не увижу свою доченьку. Не найду Ваньку.

Они потеряны для меня, но страшит не это. Страшит другое: кроме меня нет никого, кто бы о них позаботился. Разит критическим припадком ужаса.

Стены в комнате обложены чёрным мрамором с серыми прожилками.

Усугубляют впечатление, что нахожусь в крематории, полыхаю в огне до тех пор, пока не превращаюсь в пепел.

Но мне нельзя сдаваться. Нельзя раскисать и проявлять слабость.

За дверью слышен скрип подошв, после раздаётся сухой кашель, но звук удаляется по мере того, как Проскурин уходит в соседнюю комнату.

Сторожить меня, по сути, незачем. На окнах решётки и ручки с замком. Спальни заперты. Закуток, где находится уборная — глухой тупик. Выход из него в одном направлении, через гостиную, где меня поджидает, разверзнув свою огненную пасть, сама беспросветная бездна отчаяния.

Превозмогая собственное тело, скрученное цепями жутких спазмов, разящих приливами острых конвульсий внутренности, встаю на ноги. Желудок в комок. Калёные копья по всем болевым точкам и нервным узлам.

Слишком остро.

За гранью того, что возможно терпеть простому смертному, не обладающему даром к мгновенной регенерации. Клетки валом рвутся. Лопаются, обдавая жгучими кровавыми брызгами. Я истекаю внутри алым сиропом. Его предварительно вскипятили, поэтому надо понимать, что ошпаривает до тошноты.

Надежда умирает последней, ведь так?

Шутка не более.

Моя надежда отпускает руку и говорит: прощай. На чистом энтузиазме и веря в себя, крохотными шагами, подхожу к раковине. Пальцы трясутся. На лбу выступает холодная испарина.

Открываю шкафчик. Ищу блистеры обезболивающих. На крайний случай сойдёт аспирин, но лучше анальгетик или спазмолитик.

Нас бьют, мы летаем.

Неуместная мудрость, когда это означает полёт головой вниз. С обрыва, на твёрдые камни.

Голова по ощущениям уже должна расколоться, но каким-то чудом этого не случается.

Таблетку я нахожу. Что-то на французском на ней написано, но я пила такие в Леви. Лавиций закупался, а его периодами мучают боли неясного характера. Не ест, не спит, глотая горстями капсулы, но перед этим нечто странное его накрывает.

Неконтролируемые, агрессивные срывы, когда Арсений крушит мебель, колотит посуду и орёт по пустякам. Его бесит в эти моменты даже косой взгляд.

А как ещё реагировать на поведение буйно помешанного?

Я немного не из тех, кто проявляет снисхождение, когда на мне успокаивают нервы.

На полках, кроме кучи кремов и лосьонов, нет ни бритв, ни опасных лезвий. Зубные щётки, мыло ручной работы, но это всё бесполезно для самообороны. Из тяжёлого, только мой мыслительный процесс, больше смахивающий на жернова, перетирающие мозги в сухую крошку.

Сидеть в ванной до посинения. Ну так, амбалы вынесут дверь. В чём проблема. Никакой.

Запиваю таблетку водой из-под крана, набрав её в ладони. Смачиваю полотенце и держу на разбитой губе, останавливая кровотечение. Порезы омываю, сама не знаю зачем, но так легче дожидаться, когда же подействует препарат.

Я, скорее всего, сильно приложилась о зеркало и выбила свой разум до безумства. Как объяснить, что против воли шепчу заклятие призыва своего верховного демона. Бесы внутри меня куда уж меньше рангом.

— Помоги мне, Север, помоги…Я не справляюсь без тебя. Ты обещал мне, что всё будет хорошо. Ты говорил, что любишь. Где твоя любовь, когда она так нужна. Если на меня тебе плевать, не бросай нашу дочку. Она твоя, Тимур, твоя…Север, блядь, за что мне всё это, — само отчаяние стягивает горло хрипом, но он не отзывается.

Не приходит.

Под веками стоит. Мрачный фантом. Молчаливый призрак. Татуировки на его теле помню наизусть. Взгляд его острее тонких лезвий, тех, что выбиты чёрными рисунками на висках. Прямой намёк, что ему вскрыли череп и изъяли сострадание. Одержимость мной была поддельной.

Он не придёт.

Он взял всё, что ему было нужно. Зачем ему пустой и треснувший сосуд, в котором жизнь едва-едва теплится. Ни тепла, ни страсти. Эмоции на самом дне.

— Север…Север…я всё ещё твоя. Душой и телом. Забирай, но помоги, — рубит агонией, и я не соображаю, о чём прошу и что предлагаю.

Кому? Тому, кто слеп и глух к твоим мольбам.

— Ублюдок безразличный. Всё из-за тебя…Ты виноват. Ты меня бросил. Ты убил. Ты! Понравилось, да?! Понравилось?! Псих! Мудак! — зажимаю рот ладонью, чтобы не сорваться на крик.

Ухмылка его наглая и хриплое, посаженное: Змея. Моя Каринка. В глаза смотри.

Смотрю в него или отрешённо в пространство.

Чёрт!

Я с ума сошла.

Выдыхаю, кажется, с углекислым газом из моих лёгких вытекает боль. Тело якобы гипсом покрывается и стынет.

Сколько должно пройти времени, чтобы собрать из осколков целое. Чтобы края срослись, и имитация швов дала уверенность, что по новой не разорвёшься на части.

Наверно много. А у меня секунды лишней нет в запасе.

Я не смотрю на себя в зеркало, боясь увидеть, что маска треснула, полопалась и излучает не внутреннюю силу и стойкость перед самым страшным испытанием впереди.

Не хочу быть жалкой. Не хочу знать, что моя броня болтается на плечах словно порванное тряпьё, не защищая трепетное нутро от вторжения и разрыва вдоль свежих и ещё не заживших ран.

Анализирую приход недавнего буйства, понимая, что раскупорила последний резервный запас энергии. Тратить необходимо с умом, пока ломота отступила. Пока я стою на ногах. Пока ещё могу, дать отпор и…

Тишину рушит звук. Он странный, но не резкий. Стекло и твёрдая поверхность. Слышится таким, как будто ставят бутылку на пол.

Стук по двери лёгкий. Слух обострён, улавливая мелочи в тональности звуков. Без точности скажу, но стучат трижды костяшкой по пустотелому полотну.

Мне пора без промедлений кануть в непроглядный омут. Хорошего не будет.

Оставь надежду всяк сюда входящий.

Зря Проскурин не повесил логотип над дверью.

Нервными движениями поправляю платье и не подумав надевать холщевую рубаху до пят с вышивкой на русский народный мотив. У вероломного чудовища нетривиальные подходы к ролевым играм. Загонять девок по лесу кнутами. Ставить на них капканы. Привязывать к дереву. Пороть до мяса.

Изврат полнейший, и я угадала, что он не кончает от обычного проникновения, пользуясь совсем другими способами себя удовлетворить.

Тишина по-прежнему восстанавливается, становясь зловещей. Затишье, буря и всё такое.

Мне страшно выходить, но и клаустрофобия, возникшая на побочке срыва, меня выталкивает наружу.

Поворачиваю щеколду, глядя, что с обратной стороны двери её легко открыть.

Да, здесь всё продумано до деталей.

Опускаю глаза, едва не пнув босой ступнёй початую бутылку виски. Сыплюсь предположениями, словно я не я, а ворох старых писем в истлевших конвертах.

Зачем Проскурин её поставил?

Какая разница. В его голове черти веселятся, потирая руки в предвкушении скорой подачи жаркого в виде меня. Блюдо будет с кровью, а как иначе. Он мнит себя свирепым хищником, но дичь на этот раз попалась строптивая.

Фибры молчат, не треща звоночками, что в этом всем кроется опасность. Поднимаю бутылку и пью с горла, дополнительно анестезируя организм. Не чувствую горечи и крепости алкоголя. Забиваю на предупреждение, что смешивать его с таблетками не очень умно. Вечеринка обещает стать шумной, а потому условности нам ни к чему.

Все идут в отрыв.

Петарды — ерунда, в сравнении с хлопками изнутри. Что-то взрывается во мне, и сложно представить, что именно. Застывшая кровь мгновенно становится горючим топливом.

Я пью ещё, чтобы пролонгировать чудные свойства и продержаться. Потом иду, качая между пальцами узкое горлышко. Противоборство есть. Желание схорониться в маленьком убежище и боязнь ломануться в эпицентр новых кругов пыток борются с превосходящим их желанием скорее со всем закончить.

Я такая дура, мотивируя себя высокопарным, когда мотив один — не сдохнуть, став неизвестной и ненайденной могилой в точке неопознанных координат.

Не о себе беспокоюсь. О детях прежде всего. О них душа болит или то, что от неё осталось.

Одного взгляда хватает, чтобы врасти в ковёр. Уж и не знаю, морок либо же сознание решило побаловаться галлюцинациями.

Опираюсь на столешницу вспотевшими ладонями в неверии. Глаз не отвожу от распростёртого на диване трупа. Длинный кнут, кожаным хвостом, обвил шею Мирона. Рукоять зажата в его окоченевших пальцах.

Смерть насильственная. Лицо искажено гримасой отторжения. Стеклянные глаза открыты и вглядываются в потолок. Я с минуту осознаю, что он мёртв.

Подбираю аргументы, приводя себя в чувство. С опаской ищу признаки, а вдруг от безысходности моё восприятие пострадало, утратив объективность, а он всего лишь притворяется, заманивая меня ближе.

Встряхиваюсь и не мешкая, выбегаю на улицу. Прохладный летний воздух разгоняет смрадные облака. Свежий воздух прочищает мозги окончательно.

Не осмотрительно бегу в темноту, накалывая ступни на камешки. Стук собственного сердца подгоняет к воротам. И чёрт бы их побрал, они на пульте управления.

Перелезть через верх, но слишком высоко и за края не ухватиться. Я оглядываюсь, подозревая, что придётся вернуться к гаражу и к машине, но там охранник и водитель, желающий полакомиться остатками с барского стола.

Прожектор надо мной вспыхивает. Слепо жмурюсь выматерившись. Сбежать незамеченной так и не удалось.

Проскурина убили. Кто-то из этих двоих, появившихся из-за дома, но свалят вину на меня. Расстояние, между нами, внушительное. Сева и Давлат прекрасно знают территорию, и я у них как на ладони. Примечательная мишень. Стрелять и попасть, можно с повязкой на глазах, всё равно не промахнёшься.

Мне конец — в голове набатом одна оставшаяся мысль.

На ощупь и инстинктивно пячусь, стараясь отсрочить их приближение. Водитель на два шага впереди, суровый охранник — след в след за ним.

Характерный щелчок, а за ним грохот, подобный грому. Выстрел режет звуком, как по маслу, легко и оглушительно. Я не понимаю, как остаюсь невредимой, почему кожу не обжигает пулей.

Блядь!

Меньше того, до меня с отсрочкой долетает картинка. Сева падает на колени, собрав на автомате в гармошку слой зелёного газона до сырой земли. До того, как опрокинуться ничком, я замечаю дырку у него на лбу.

Пиздец. Дава вынес ему мозги, выстрелив в затылок. Теперь очередь за мной.

От неожиданности давлюсь воздухом, приоткрывая губы и опустив руки по швам. Сломлено дышу. Сердце устаёт тарахтеть в оголтелом ритме. Отбивает последние удары кардиограммы, подготавливаясь к бесконечной прямой. Пациента не спасти. Время тормозит перед тем, как начать обратный ход.

Пять…четыре…три…два…

Секунда пролетает со свистом.

Ничего такого не происходит. Замедленность мучительна, но рассасывается в затишье после хлестанувшего цунами. Волны паники откатываются назад. Я всё ещё смотрю и вижу, как Давлат не целясь, убирает пистолет в кобуру.

Что происходит?

Почему? Я потенциальный свидетель его преступлений, но молчать буду, якобы во рту у меня кляп.

Барабанная дробь расходится по перепонкам и вискам. Мне дважды повторять не нужно, что меня отпускают. Автоматические ворота, буквально без единого скрипа, отъезжают в сторону. До того, как выхожу наружу, благодарно киваю и произношу пересохшими губами: Спасибо.

Искренне благодарю, и мне насрать, что он убил при мне человека. Проскурин — нелюдь, его за человека не считаю. Тварь и мразь. Подох от собственного реквизита и от руки доверенного лица.

Я бреду по сонной улочке, утонувшей в ночи. Мне ничего не мерещится. Опустошена и перевариваю, но это невозможно. Метров через триста передо мной тормозит чёрная лакировочная машина. Красные габариты горят, будто раскосые глаза мифического зверя. Не подходя впритык, останавливаюсь и я.

Если Дава решил меня подвезти. Нет, нам не по пути. Отступаю на пару шагов, интенсивно кручу головой, донося своё: нет, нет, нет! Уезжай. Я к тебе в машину не сяду.

Он, не выходя, из салона открывает мне заднюю дверь. Мне не, разглядеть кто сидит за рулём, но кроме угрюмого охранника там больше никого быть не может. Местность уединённая. До соседнего коттеджа километра три навскидку. Даже дорога не облагорожена асфальтом. Пыль оседает под колёсами.

Я стою, сложив руки крест-накрест поперёк талии, не сгибаясь. Не представляю, как дойду до дома пешком в таком убитом состоянии, но в его машину не сяду. Приглашение отклоняется.

Через окно с водительского места что-то летит. Мотор вздрагивает с рёвом, и он даёт по газам. Я всматриваюсь, пока красные огни не исчезают в серых столбах пыли, потом подхожу, подбирая с дороги свой клатч и телефон.

Теперь, когда я знаю, чего мне не хватает

Ты не можешь просто оставить меня

Вдохни в меня, сделай меня реальной,

Верни меня к жизни .

Evanescence ( Bring Me To Life)