= 10 =

Не верь. Не бойся. Не проси.

Правила выживания от Севера. Он знает не понаслышке, что подразумевает каждое определение. Я не думаю о Тимуре в прошедшем времени, ибо на протяжении долгих месяцев Арс талдычил, что Север жив и скрывается в Англии. Мускулы на его лице не дрогнули, когда он закачивал в меня ложь. Поэтому доверяю я только себе и животным инстинктам, которые пашут на максималках. Материнский прежде всего подсказывает, что мой Ванечка невредим, пусть возникнут нарушения в его психике после нашей разлуки, но всё возможно исправить. Мне только нужно его найти.

Не верь.

Я кручу перед Витой цветную пружинку, наблюдая, как она на животике перебирается, пытаясь её ухватить. Потом стучит ножками недовольно требуя, чтобы подхватила на руки и качала. Отвлекаю её, толкнув неваляшку и привлекая к звенящей игрушке внимание.

Проскурин постарался, избив ногами. Пресс омертвел под действием обезболивающих, и я не то, что лишнюю тяжесть. Я не могу поднять на руки свою малышку. В переносной люльке ещё как-то донесла до лужайки, а подкидывать из соображений безопасности своей крохи не рискую. Тело может подвести. Оно может не послушаться, а я себе такого не прощу.

Не престаю терроризировать наручные часы. Время переваливает за полдень. Лавицкий отсыпается, после того как надрался до поросячьего визга. Довёл меня до припадка, а потом, как так и надо, завалился спать в гостиной, после я не видела, как он ушёл в свою комнату.

Мне было не до него и не до этого.

Север во мне живой. Я уверена и готова спорить до осатанелого крика. Если бы Тимура не стало, меня бы на части разрубило одной с ним косой. Вопреки всему наши сердца сшиты красными нитями судьбы. Когда его остынет, моё иссохнет в тоске, но оно продолжает биться, как секундомер.

Я всё ещё жду нашей встречи. По ту сторону баррикад, или по эту — ему решать. Пускай посмотрит мне в глаза и скажет лично, что предал. Вот тогда я его убью.

Воздух на улице перогрет летним солнцем. Возле бассейна под тентом дышится легче, чем в доме со сплит-системами. Задерживая дыхание, ложусь на левый бок. Руку кладу под голову, чувствуя относительное удобство и расслабленность в этой позе. Ноги подгибаю так, чтобы Вита пятачками упиралась мне в колени. Её крохотные пальчики изучают мой нос и подбираются к ресницам, чтобы подёргать.

Я не брала её сегодня руки.

— Ласточка моя…завтра мама поправится и полетаем, — люблю голосом, вдыхая непередаваемый запах сладкого тельца и мягкого взъерошенного пушка. Люблю поцелуями её потешные, вездесущие ручки. Глаза у дочурки мои, но я смотрю на неё и вижу в ней Севера.

В такие моменты у меня нет на него злости.

В такие моменты…

Я хочу, чтобы он был с нами рядом. Встал перед нами. Сжимал мою ладонь. Прикрывал собой и никому не давал в обиду. С ним я была сильной как никогда. С ним я чувствовала себя слабой, как невозможно.

Наша няня семенит по газону босиком, оставив тряпичные чешки на плитке, примыкающего к остеклённой веранде, бордюра.

Она мне не нравится. У темноволосой девчонки видок, шарахнутой из-за угла битой. Меня она воспринимает с опаской, перед Арсом стелется, и надо бы разочаровать, что прыгнуть к нему в постель ей не удастся. Марина на что-то надеется и стучит на меня. Чуть ли не под запись доносит обо всех перемещениях. Без дополнительной платы.

Сучка та ещё, но мелковата против мер в обход расставленных ловушек.

— Арсений Леонидович зовёт вас к себе кабинет, — пищит, а взглядом мотается хоть куда, лишь бы не смотреть мне в глаза.

Она это не выносит, потому что чувствует, я вижу её насквозь. От неё несёт плесенью, и от неё надо избавиться, пока она меня не подставила.

— Если ему что-то приспичило обсудить, пусть отрывает задницу и идёт сюда, — резко с ней обхожусь.

— Малышке уже пора спать. Я заберу и отнесу в комнату, — с хреновым энтузиазмом кидается исполнять волю Лавицкого, чтобы моё дитя оставалось в комнате, когда он дома.

— Руки от неё убери, иначе оторву, — сталью режу в голосе.

Марина вздёргивается. Отшатывается, растерявшись, в какие карманы пихать, трясущиеся ладони.

— Но я же как лучше, — выдавливает из себя это, хлюпающее и запуганное.

— Как лучше, ты идёшь, достаёшь из пиджака Арса ключи от машины и несёшь мне. А ляпнешь Лавицкому о «просьбе», у меня неожиданно пропадёт самое дорогое колье. Угадай, где его найдут с парой пачек наличных из сейфа? — перехожу на беспристрастное освещение фактов.

— В моих вещах, — схватывает мысль и бесит меня меньше, чем обычно.

Она оглядывается, меняя выражение на заискивающее. Поправляет причёску.

Дура.

Если в браке нет секса и супруги живут в разных спальнях — это не значит, что муж охладел и в его койку требуется пустоголовая грелка.

Лавицкого не привлекают женщины.

— Иди, Мариша, пока Каро не забрызгала тебя своим ядом, — Арс собран, свеж, выбрит и мало напоминает вчерашнего нетрезвого монстра, запустившего мне в голову бутылкой. В речи игривая лёгкость.

Но вчерашняя экспрессия мне не почудилась. Слово в слово могу повторить.

— Вы очень хорошо выглядите, Арсений Леонидович. Вы уже завтракали? — обливая кипятком пятки, няня исполняет реверанс с облизыванием чьего-то ахеревшего эго.

Лавицкий превозносит себя, угнетая жёсткой хваткой. Он как ошейник с шипами и проведённым током, бьет по мне, сто́ит отклониться от курса и проявить характер.

Он меня уничтожает. Паршиво, что имеет пароли и взламывает, не угадывая, а зная, куда точно бить.

Не бойся.

— Не беспокойся, мой чудесный муж, позавтракал, выпив из меня всю кровь, — ни грамма шутки не сквозит в сардоническом выплеске. Судя по холодным пальцам и ознобу несмотря на высокую температуру воздуха. Животворная субстанция покинула мои вены, расплёскивая вместо себя кислоту и гарь.

Не будь со мной доченьки, я бы чокнулась. Нянька сливается с горизонта, ощутив сгущающиеся тучи. При Вите я не скандалю, да и без неё хватает острых инструментов, чтобы разнести любые теории.

— Что-то не слышал, чтобы хладнокровные твари могли похвастаться вкусной кровью.

— Не переходи на личности, — выставляю Арсу ограждение. Переступит и меня понесёт бесконтрольно по кривой.

Носом касаюсь плечика. Вита за шею обнимает, нейтрализуя во мне злобство и страх.

Я так надеюсь, не превратиться в чудовище. Надеюсь, что скверна не поглотит меня целиком в какое-то мгновение, когда хрупкий лёд под ногами треснет и надеяться будет не на что. Я провалюсь в чёрное болото, а, выбравшись, начну всё крушить направо и налево, невзирая на препятствия.

У всех есть предел прочности. Мой подбирается к краю.

— Как с тобой ещё обращаться? Мне позвонили десять минут назад и не прямым текстом пригласили на похороны к Мирону. Но не переживай, я смолчал, что его грохнула моя любимка, — чеканит неприветливо. Въедается взглядом и корчит ехидную мину. На лбу сходятся глубокие морщины.

— По такому поводу я бы открыла бутылку Просекко, но алкоголь не принимают с лошадиными дозами обезболивающего, — пикирую ёмко.

— Посмотрим, как ты запоёшь в кабинете следователя, когда всплывут твои отпечатки и ДНК, — Арс беспределит раздражением в ответ.

Присаживается на корточки, впериваясь в нас с дочуркой нечётко, но холодно. Тлеет за покрытием его чёрных зрачков багряная мгла. Как раньше я её не замечала. Он или прятал умело, или количество скопилось такое, что невозможно хранить в внутри, и лезет наружу. Его что-то распирает и выдавливает потайное дно.

Что под ним скрывается?

Что скрывает он? Бывший мне близким и ставший врагом.

— Ты знаешь, что я не убийца. Как и где нашли труп? — покрутив в голове предположения, разумею про угрюмого охранника Даву.

Он должен был замести следы. Иначе в чём резон меня отпускать живой? Мог пристрелить и списать на попытку бегства с места преступления. Так было бы разумней и без придирок.

Мой пульс пружинит. Ударив гулко по вискам, падает к нулевой отметке. Возобновляется и тахикардия практически в инфаркте сжимает сердце.

Арс тому причина и его пристальное внимание, направленное на мою дочь.

— Его задушенным нашла прислуга. Выбросили, как кусок говна в мусорный бак. Начальник охраны в ахуе, твердит, что Проскурин всех распустил на ночь. Где был и что делал - никому не известно. Итак?

— Я даже опровергать не стану. Следствие выяснит, что…мне физически не по силам провернуть. Желать что-то и сделать…, — залетевшим воздухом давлюсь. Выдыхаю его с кашлем и натужным разломом между рёбер.

Зато Арсений, не сводя с меня потяжелевшего взгляда, спокоен. Унюхал, как с моей кожи, дымкой веет страх.

Усмехается. Довольно так, с ублюдским торжеством. Протягивает к аукающей Вите руку. Всколыхиваюсь, прижимаю малышку к себе. Прикрываю, свирепея и с готовностью вцепиться в него, не дай бог, притронется.

— Подумай, Каро, кто прикрывает тебя. Оберегает, заботится и терпит. Без меня ты бы уже сдохла в подворотне. Я защищаю тебя также, как ты защищаешь её, — кивает на Виту, умышленно не называя по имени, будто отторгая существования ребёнка, — Всё заканчивается, любимка. Моя любовь к тебе выдыхается, а рука помощи устала быть протянутой. Хватит её грызть, иначе, — не договаривает и поднимается. Тенью над нами стоит.

— Иначе что? — я загибаю брови, вынуждая его дополнить.

— Тебе есть с кого брать пример. С Ады. Не сто́ит уподобляться своей матери. Медуза-горгона мертва. Ты никогда не думала, что с тобой случится то же самое, если станешь на неё похожа, — вбивает и на зрачки его опускается стеклянный экран. Пугает осознанием , что он может за ним прятать.

Внутренности пережимает, потом и вовсе выкручивает наизнанку. Как я не пытаюсь держать лицо, но маска хладнокровной стервы тает и стекает. Лавицкий, шагая к дому уже этого, не видит.

Я так привыкла обороняться. Всю жизнь, словно с пистолетом в пальцах и взведённым курком. Дуло попеременно разворачивается, упираясь холодным металлом мне в лоб.

Глаз я не отвожу.

Никогда.

На каком бы поводке Арс меня ни держал. Я найду чем его перерезать.

Кормлю Виту пюрешкой, там же под тентом. Вопли в поисках ключей от машины поднимают настроение. Не только меня запугивают, но и я могу, если довести до отдельной стадии.

Потерпев неудачу Лавицкий, вызывает такси, на нём едет на фирму. Марина кривит губы, передавая мне украденный брелок от бордового Aston Martin.

Я маскирую след от удушающей полосы на шее высоким горлом, а синяки на руках — длинным рукавом. Комбинезон относительно лёгкий. Смотрится как летний, но для сезона с чудинкой. Виту наряжаю в воздушное платьице и беру с собой, не без труда и перерывов, устанавливая детское кресло спереди.

Север рассказывал мне о своём друге, с которым они хапнули не один фунт лиха. Ремарка про фунты в тему, потому что Тимур прожил на Туманном Альбионе семь лет.

Я примерно помню Московский адрес этого Дамира, на то, что будет откровенничать о Северове и его местонахождении совсем не рассчитываю. Мне нужна зацепка, хоть какая-то.

Мне нужно что-то, от чего оттолкнуться и начать двигаться. Тикает время. Тикает. Кислород в баллоне вот-вот закончится, а без него в мутной воде нечем дышать. Через раз пока это делаю. Реже уже опасно.

Цель определена, и она чёткая — рыть голыми руками землю. Следить, чтобы вырытая мной глубокая яма не стала безымянным участком, где меня захоронят.

Слежу не только я. Следят за мной.

За воротами нашего дома стоит авто с непроницаемой зеркальной тонировкой. Я плохо разглядела тогда в темноте, но узнаю́ его по ощущениям. По гнетущей тревоге, взломавшей рёбра. По демоническим и адовым кострам, вспыхнувшим по всему периметру эпителия. Словно из бензобака в салон выплеснулось горючее и зажигалка чиркнула, раздав искру.

Окно в машине напротив приоткрыто. Очевидно, мужские пальцы с чёрными рисунками. Их с такого расстояния не разглядеть, щелчком вышвыривают истлевший окурок.

Я не ошибаюсь, что пасут меня.

Кто и зачем?