40

Александр

Я открываю холодильник и ставлю на полку молоко в тетра пак – обычное разобрали.

— Кто там на кассе сегодня? Настя?

Склонившись над зеленой тканью, Женя выполняет ручные швы и подслеповато щурится.

— Да.

Задираю голову и вспоминаю, что снова забыл про лампочку. Шестьдесят ватт жестко грузят зрение. Завтра надо срочно поменять.

— И что ты купи-ил? — крадучим тоном выводит, вытягивая руку с иглой.

— Как что? — моргаю заторможенно. — Молоко. Ты же сказала.

— А еще? — с той же непонятной интонацией меня допрашивает.

— Сигареты. Презервативы, — отвечаю растерянно.

И Женя сокрушается:

— Блин.

Я задумчиво разглядываю ее.

Настя…

Помню, что в прошлый раз, когда мы с Женей и Мишкой отоваривались в ее смену, моя Андрианова пулей из магазина вылетела, а потом шла полдороги взвинченная и непонятная. Я еще спросил, что случилось. Она отмолчалась.

— Да что не так с этой Настей? — озвучиваю свои подозрения, встав у окна и глядя на нее сбоку.

— Да всё так. Просто… Ай! — уколов указательный, Женя откладывает работу. — Просто она… — толкает палец в рот и неразборчиво лопочет: — Она сестра Олега. Это она нас познакомила.

— Коллега – сводня, — отражаю в не самых радужных чувствах. — Ясно теперь, почему ты вечно гасишься от нее в магазине.

— Я не гашусь. Но мы же с ней дружим, — втолковывает Женя, опустив уголки губ. — Она деревенская, с Буранного… — и осекается. — Дружили… то есть. У меня больше нет подруг.

— Погнала на тебя из-за братца подруга, да? — не могу удержаться от укола.

Как будто Женьке мало травм и шрамов.

— Нет. Но дала понять, что обо мне думает.

Ее ответ и тон – такой безропотный и тихий, – лишь подливает бензин под закипающий котел моего раздражения.

Меня до сих пор троит от того, как брат ее подруги Женю катал по ночам, что имел на нее виды, да и просто от того, что он или ещё кто может тупо сесть в свою тачку и уехать куда глаза глядят. На все четыре стороны.

— А что она о тебе до этого думала? Что ты городская, с квартирой, да? Что вся такая правильная, хозяйственная, самостоятельная, сама себя обеспечиваешь, и брата можно удачно пристроить? — ревниво зужу и топлю с упорством, блядь, камикадзе.

— Я так плохо не думаю о людях, Саш, — Женя обижается и демонстрирует задетую женскую гордость: — И я все-таки смею надеяться, что могу кому-то понравиться просто так, а не из-за квартиры.

Трясу головой от досады. Стиснув зубы, делаю усилие, чтобы перестать психовать на себя же – еблана. Ведь понимаю, что мое недовольство собой – отстойный предмет для ссоры с девушкой. Я вообще не хочу ругаться. Но дерьмо так и лезет изнутри.

Гашу. Сглатываю. Гашу.

— Конечно, Женя, — тяну виновато. — Я не то имел в виду. Просто… — хмыкаю и пробую обернуть все в пошлую шутку: — В следующий раз возьму десять пачек резины в ее смену. Надеюсь, сестра передаст кому надо, какая ты у меня плохая девчонка, поняла?

Я не жду, что она переключится или улыбнется. Как и того, что взглянет на меня вот так, по-матерински, что ли: жалеючи, мягко и обеспокоенно.

Горло сводит. Я морщусь, тру висок, отворачиваюсь. Достаю граненый, спускаю воду в кране, наливаю до краев и выпиваю половину. Потом сажусь к столу, верчу в пальцах полупустой стакан и концентрируюсь на нем.

Вода всегда стремится принять свою форму.

И во мне тоже многое возвращается, восстанавливается, занимает прежние оболочки. Но не все бы я сам хотел вернуть.

— Что с тобой, Саш? — Женя накрывает и заставляет замереть мои пальцы, ковыряющие грани.

— Всё нормально.

Женя сжимает мою ладонь. Пропускаю ее изящные пальцы между своими.

— Обычно, когда я так отвечаю, тебе не нравится, — справедливо замечает.

— Нет, правда, — я улыбаюсь – такая она у меня умница. Как же мне с ней… Эндорфины шпарят по венам. Вдыхаю, расслабляюсь. — У нас всё в порядке. Все хорошо, — говорю не ради отмазки.

Так оно и есть. Хорошо, правильно, лучше и быть не может.

— У нас – да, — соглашается Женя, но не со всем: — А у тебя?

А я даже не знаю, с чего начать. Как тут объяснишь? Самому бы разобраться.

— Я же сказал. Все хорошо, — тверже повторяю и киваю на машинку: — Унести?

— Да…

Вскоре в комнату перебираемся.

Ублажаю Женю перво-наперво, в ручной режиме и медленно трахая на боку. Ей так нравится. Не быстро, но кончает. Дрожит вся, постанывает. Я снова еле дотерпел. Зачехляюсь, раскладываю Женьку, и в нее.

Кайф…

Но как бы я хотел, продолжив без защиты, пробиться в теплую влажную плоть оголенным проводом и не покидать ее, пока искры из глаз не полетят. Пусть замкнет, шарахнет, сожжет. Я готов к последствиям. Вернее, я бы хотел, чтобы они были. Но это желание идет не из головы, не от разума.

Чувства отупляют.

Какой ребенок? Мы не женаты. Я под надзором. Я никто и звать меня никак. Убогая версия себя четырехлетней давности.

Нет. У нас все будет правильно. Но мне нужны права и полномочия. А те, в свою очередь, требуют действий.

И все же… Какой кайф…

Бурно опустошаюсь. Шмонает еще долго после того, как скатываюсь с Женьки. Чуть позже, стянув резину, сгребаю ее одной рукой и вписываюсь лицом в умопомрачительные сиськи. Пахнет ее телом, моим – всеми нашими ночами.

В ушах стоит ватная тишина, которую нарушает учащенное сердцебиение Жени.

— У тебя до сих пор так сердце бьется, — намекаю, что кончила она сравнительно давно.

— Это обычное состояние, когда ты рядом. Оно мне будто не принадлежит, — тихо бормоча, Женька перебирает мои волосы и тормозит, словно проболталась. — Ох, не слушай меня, ладно?

— Я хочу тебя слушать, Жень, — за ягодицу её сотрясаю. — Очень хочу.

— Тогда… слушай.

Слушаю. Заслушиваюсь. У самого пульс скачет.

— И давно… оно так?

— Очень давно, Саш. Я уже и не помню, когда это случилось. Но давно. До всего… — признается взволнованным шепотом.

Нежные пальцы скользят по моей щеке.

— Прости, что не замечал.

— Да ты что? — Женя удивляется. — За это не просят прощения. Ты был старше и... вообще… У тебя была девушка.

— Была… — подхватываю мрачно. — Да сплыла.

— Она знает, что ты вернулся? — неловко вворачивает.

Я откатываюсь на спину и увлекаю за собой Женьку, укладывая головой на плечо.

— Теперь думаю, что, да… Знает. Да конечно знает, — усмехаюсь себе под нос.

— Теперь?

— Я видел ее в кино. В кинотеатре, то есть. Ее и… Бужаева. Друга моего лучшего… — скрипя связками, вывожу, — Антона, помнишь?

— Да… Так они… — судя по оторопи, даже у Жени это плохо в голове умещается.

Что уж говорить про меня.

Предательство с задержкой на четыре года. Получите – распишитесь.

— Они были вдвоем. Думаю, они женаты. Иначе с чего бы замужней женщине ходить в кино с другим, верно?

Кроме того, они держались за руки. Моя бывшая девушка и бывший друг.

И это, в общем-то, объясняет поведение Бужаева, когда он мне в глаза боялся посмотреть. И в Марине я ошибся. Думал, она честна со мной, а она… Написать-то, что замуж выходит, написала, а за кого – забыла.

Наверное, ей тоже было нелегко, когда меня закрыли. Я помню, как она плакала в нашу последнюю встречу. Я успокаивал ее, обещал что-то, а потом ее уже, видимо, Антон успокаивал.

И мама мне ничего не сказала. Боялась огорчить.

А я не огорчен. Разочарован – не отрицаю. Коробит душу. Но совет им да любовь. И барабан на шею.

— Ты тогда, кажется, говорил, что её отец поможет тебе выйти досрочно… — осторожно проговаривает Женя.

— Да? — я приподнимаю затылок. — Когда я тебе говорил?

— Тогда… Давно. В беседке.

— А-а… Ну да, он что-то такое обещал. Но он здесь ни при чем. Ходатайства и весь остальной движ – официально. После того, как приговор огласили, я больше про него ничего не слышал. С адвокатом он помог, да. За это ему благодарен. А потом всё… Тишина… Марина редко писала. Три письма за год. И в последнем она уже сообщила, что выходит замуж… — сцепив челюсти, шумно выдыхаю через нос.

— Тактично умолчав, за кого, — обвиняюще вставляет моя защитница.

— Ну и правильно. Я бы с ней тоже больше не смог.

— Почему?

— Потому что я уже не тот. Я вернулся, но все изменилось. А, может, я просто перестал видеть в людях то, чего в них никогда и не было. К тебе это не относится, — спешу добавить.

— Я знаю, Саша, — Женя водит ладонью по моей груди.

Навеянный мыслями о предательстве ядовитый туман в мозгах рассеивается.

Я испытываю мощный прилив удовольствия от Жениной спокойной уверенности и нежных прикосновений.

С Женей все по-другому. С ней я стал узнавать себя в зеркале. И я точно знаю, что Женя бы меня никогда не предала, и ждала бы меня хоть из тюрьмы, хоть с войны, хоть с того света. Была не моя, а стала моей. Самая верная девочка.

— Жень, ведь я же в тюрьме сидел… — некстати завожу.

— Вот так новости, — Женя давится растерянным вздохом.

— Тебя это не грузит?

— Конечно грузит. Грузило и грузит.

Она опять о своем.

— Да я не в том смысле… — Я дергаю плечом, чтобы голову подняла, и сажусь поперек дивана. Спиной облокачиваюсь на стену. Женя тоже встает. Кутается в пододеяльник и садится на пятки. — Я хочу сказать, что одно дело – Миша. Он мой родной человек. И так оно и останется. То, что мы обсуждали, его касается. А сейчас я про другое тебе говорю, — мысли прыгают. Не знаю, за что хвататься. — Я к тому, что ты охренеть какая красивая, ты умная, ты… — беру ее за руку, — просто невероятная девушка… И можешь найти кого-то… получше меня… Кого-то, кто более уверенно стоит на ногах… Без судимости… Я даже вас куда-то свозить не могу… Не на чем… Да и… — прикусываю язык, чтобы не сказать “нельзя мне покидать город”.

Жене не стоит знать. И мама не в курсе о деталях предписания.

А моя ебаная законопослушность, как кость стоит в горле.

— Это даже обидно слушать, знаешь, — отзывается Женя, немного помолчав.

Вижу в темноте, как опускается линия ее плеч.

— Прости… — тянусь за ней и усаживаю между разведенных ног.

— Просто скажи, чего ты сам хочешь, Саш?

— Быть с тобой. С вами. Полноценно. А не как… — усмехаюсь и передергиваю: — Как называется то, что я сейчас тупо прихожу к тебе ночевать?

— Тупо? — задевает ее.

— Я хочу по-нормальному. Хочу с вами. Жить вместе. У тебя или у меня – неважно. Но решать тебе.

— Мне? Правда? — Женя откидывается спиной мне на плечо, и длинные волосы щекочут мой живот. — Доверяешь мне вершить свою судьбу? — Различаю, как ярко блестят ее глаза.

— Верши, Женьк, — толкаюсь носом ей в висок.

— Ну раз так… Тогда… будь, Саш. Будь с нами. Живи с нами. И не думай, что ты какой-то не такой, что ты недостойный… — за шею меня обхватывает и жарко отбивает прямо в лицо: — Пожалуйста, не надо. Потому что ты самый достойный, ты благородный, справедливый, внимательный и заботливый… Ты просто… Ты все тот же… Нет, ты не тот… Ты еще… Ты намного… Ты очень… Ты самый лучший, Саш…

Я жмурюсь, крепче стискивая Женьку.

Звон в ушах. Перед глазами звезды.

Это нокдаун. Акцентированный удар. На лопатки. Хоть я и вертикально сижу. Сердце, легкие, весь суповой набор дрожит за ребрами.

— Ничё се у меня… характеристика, — шумно выдыхаю на эмоциях. — Как даже… не знаю, как у кого.

— Ну что ты смеешься? — Женя, почему-то, не верит в мою бурную реакцию.

— Да где я смеюсь? Где я смеюсь? — за плечи обнимаю и сжимаю Женю до писка. — То, что ты про меня сейчас сказала… Я буду этому соответствовать, слышишь? Изо всех своих гребаных сил. Я в лешку расшибусь… Ты не пожалеешь, Жень… — с трудом сдерживаюсь, чтобы не раскручивать в голос. — Я все для вас сделаю.

— Я благодарна за все, что ты уже делаешь. Не надо в лепешку, Саш… Ты чего?

— Фигура речи, — объясняю. — Но того, что делаю, недостаточно. — Женя порывается что-то возразить, но я запираю ей рот быстрым поцелуем. — Т-с-с, не спорь. Я сам знаю.

Чуть позже беру Женю снова. И снова бьюсь до последнего за каждый её стон и всхлип. Она правда не кончает – сбивается, но просит не останавливаться. И я без вариантов улетаю, содрогаюсь на ней, и мордой в подушку.

После секса внизу живота появляется одуряющая легкость, как и в мозгах, и на душе – редкая для меня гармония.

Чушь всё это, что перед боем стоит воздерживаться, чтобы усилить агрессию и мотивацию. Будет и адреналин, и свирепость найдётся. Я впервые за долгое время максимально заряжен. Как никогда. Потому что у меня есть цель. И есть за что биться.