10

Александр

Спросив, Вика нервно курит.

На ней моя футболка, которую она без спроса натянула на голое тело.

Я медленно затягиваюсь, толкаю в пепельницу окурок и, выпустив дым в сторону, высекаю:

— Нет.

Отчетливо, ясно и категорически.

Разворачиваюсь, а Вика бросает мне в спину:

— Почему?

Игнорирую. В комнату возвращаюсь. Вика почти следом заходит.

— Почему, Саш?! Нам же хорошо вместе!

Я раздражен ее настойчивостью, граничащей с откровенной бесцеремонностью, но все же стараюсь проявить такт.

— Видишь ли, я здесь не один живу. Это, во-первых. А, во-вторых… — ловлю на себе ее требовательный взгляд и решаю: в жопу такт. — Вик, ты же не думаешь, что вот то, чем мы тут с тобой занимаемся, имеет какой-то особый смысл? — на диван, где десять минут назад отымел ее, киваю.

— А разве нет? — вздернув бровь, Вика сводит руки под грудью.

— Нет. Мы просто ебемся, — режу цинично. — Без всякого смысла.

— Ну ты-то… — хмыкает Вика, — да.

— Не нравится, как я трахаю? — отражаю тут же.

— Отношение твое не нравится, — предъявляет мне с разобиженным видом.

— А… — толкаю с вызовом. — Тогда у меня возникает вполне логичный вопрос… Какого… хера... ты тут… забыла? — с расстановкой проговариваю.

— Ну и мудак же ты, Химичев! — вскрикивает уязвленно.

Я сохраняю хладнокровие. Как на ринге. Пять из пяти.

— Да.

— Манда! — вылетает у нее, кажется, машинально.

Я усмехаюсь, глядя на рот, который недавно трахал, и распоряжаюсь:

— Футболку мою снимай, собирайся и уматывай.

— Что ты сказал?! Выгоняешь меня?! — вспыхнув, глаза свои узковатые таращит. — Да ты… — задыхается от гнева и обиды. — На, блядь! Подавись! — Сдергивает с себя футболку и швыряет ею в меня, однако та не долетает и падает на пол. — Ты попутал так со мной себя вести?!

— Я веду себя так, как ты позволяешь.

— Серьезно?! — взвизгивает, словно пчелой ужаленная. — Да пошел ты!

Дернувшись и заправив волосы за уши, Вика из вороха одежды, сваленной в углу дивана, нервными движениями выхватывает свое белье.

— Помнишь, ты хотела, чтобы я тебя вспомнил? — вворачиваю все также ровно, пока она трусы натягивает. — Я тебя вспомнил. Ты с Женей раньше дружила. С моей соседкой. А теперь делаешь вид, что, типа, не знаешь ее, — разъясняю, что еще с ней не так помимо того, что она тупо никуда мне не уперлась.

— Что?! — девушка затравленно глядит на меня и даже одевание приостанавливает. — Ты совсем, что ли?! Я не делаю вид! Просто… — растерянно разводит руками. — Просто так получилось… При чем тут она вообще?!

— Как получилось? — придираюсь к ее уклончивому ответу.

Вика сначала застегивает лифчик, а затем раздраженно выпаливает:

— Да она сама со мной общаться перестала! Когда залетела неизвестно от кого сразу после школы! Как будто я ей виновата, что она кому-то дала себя обрюхатить или что она никуда не поступила! А я ее еще жалела! Сколько раз я приходила к этой психованной, а дед ее меня выпроваживал! А потом мне надоело перед ней стелиться! Не хочет – не надо! Вот и все! С тех пор мы с ней никак!

Я потерянно смотрю в пространство перед собой, пытаясь представить Женю в тот период.

Не поступила… Дала обрюхатить… Залетела сразу после школы.

Блядь. Это вообще не про Женьку.

Она же девочкой была. Если бы не… Сука!

Я шумно выдыхаю. Вика разъяренно пыхтит, продолжая одеваться. Смотрю на красный диван, который давно пора отправить на свалку.

Она не в курсе.

Вика точно не знает, что произошло в этой комнате тем ранним дождливым утром после их с Женей выпускного. Женя ей не сказала. О том, что случилось после, так или иначе знают многие. Но тунашутайну Женя сохранила.

И теперь у нее ребенок.

Я не хочу думать о том, чей он. Я не могу!

— Почему “психованной”? — из Викиной ебаной тирады мой мозг неожиданно выделяет именно это.

— Да потому что, — вызывающе, с гонором тянет она слова.

— Нормально можешь сказать? — требую.

— А ты на запястье ее посмотри, раз так переживаешь за соседку! — язвит Вика.

И у меня на лбу и спине мгновенно липкая влага выступает.

— Она… Она… что… — боюсь озвучить, но, кажется, все и так ясно.

Женя пыталась сделать это с собой.

— Да! Ее на скорой увозили. Весь квартал на ушах стоял!

— Ясно… — Сажусь на кровать, и сам не понимаю, как мимо не падаю. Крышу рвет. В душе пиздец тотальный. Я тупо киваю. Один раз, другой и повторяю хрипло, с надломом: — Ясно. — Поднимаю на Вику взгляд. Она оделась. В сумке своей роется. — А от меня-то что тебе надо было? — пытаюсь выяснить напоследок.

— Да в смысле, что мне надо, Саш?! — оглянувшись, оскорбленно выкрикивает.

— Ну вот ты мне и объясни… — сглатываю, задвигая мысли о Жене в дальний угол. К ним я вернусь. Мне с ними жить. Но с какого бока я понадобился ее бывшей подружайке? — Я не пойму тебя просто. Ну, да… то есть, ты дала свой номер, ты приходишь ко мне вот уже почти месяц, раздвигаешь свою рогатку и все такое… — не ограничиваю себя в выражениях. — Но зачем? Ты реально на что-то надеялась? Или что? Зачем это тебе?

— Да пошел ты! — орет Вика, хватая свое барахло.

— Ну… — замечаю, кивнув на дверь, — уйдешь все-таки ты.

Вика швыряет сумку обратно на диван.

— Охреневший просто! Ты сам-то кто такой?! Зэк вонючий! Рано тебя выпустили из тюряги! Рано! — и она ко мне тоже больше на ластится.

— А чё ты тогда таскаешься к вонючему зэку каждые два дня? — отбиваю мрачно.

Не хочется признавать, но ее пренебрежительное “зэк” достигло цели. И Вика следом докручивает:

— Урод! И правильно, что она тебя не дождалась!

— Кто?

— Мариночка! Бывшая твоя! — с довольным видом сообщает. — Ты знаешь, она замуж вышла?! Почти сразу!

— Знаю, — без эмоций вывожу.

— Так тебе и надо! — отгружает все также любезно и на окно указывает: — Твой предел теперь – вон! Дворы подметать и бычки собирать после алкашей!

Вика испепеляет меня взглядом – злая, обиженная и опостылевшая.

— Я выслушал твое авторитетное мнение, — начинаю вполне культурно и следом добиваю максимально доступно: — А теперь съебалась из моего дома и дорогу сюда забыла. И пузырь свой забери, — киваю на початую бутылку вина на столе.

— Забрать?! — вспыхивает Вика. К столу подлетает и запускает пузырь в противоположную стену. — Вот тебе! Понял!

Бутылка с громким звоном разбивается, а ее содержимое вместе со стеклом разлетается по комнате красными каплями и мелкими осколками. Обоям пиздец. По стене стекает кровавая жижа.

— Ты бы голову полечила! — подорвавшись, ору я вслед выбегающей из спальни Вике. — Течет чердак с децл!

— Да пошёл ты в жопу! — прилетает мне на прощание.

Вскоре хлопает входная дверь.

Я недолго разглядываю последствия Викиного визита и принимаюсь за их ликвидацию.

Пёс все время путается под ногами, и, закончив с уборкой, я обращаюсь к нему:

— Ну что, Пёс? Пошли мозги проветрим? — предлагаю ему прогуляться. Тот склоняет голову и машет хвостом с видом “говно-вопрос, мужик, погнали”. Меня прикалывает с ним разговаривать, и в прихожей я делюсь с ним мужской мудростью: — Мой тебе совет, дружище, не подпускай к себе на улице кого попало.

Пса выгуливаю в овраге между возвышенностью с тротуаром и зарослями кленов с обратной стороны нашего дома.

Как мама раньше говорила: “Не было печали – купила баба порося”.

— Хорош рыть! Нельзя! Ты пёс, а не крот, — опускаюсь перед ним на корты, чтобы убрать из-за уха прицепившийся репейник. Любвеобильная морда толкается в меня своим мокрым носом и тихо поскуливает. И такая тоска в собачьих глазах плещется, что я моментально прощаю Псу обоссаный коврик. — Как ты потерялся? Не знаешь? Я вот тоже.

А я глобальнее, чем потерялся. Я больше не знаю, кто я.

На прошлой неделе встретил одноклассника – Антоху Бужаева. Лучшими друзьями со школы были. Он тоже боксом занимался какое-то время, потом ушел в борьбу. Мы с ним в универ поступили на одно отделение. С девушками знакомились тоже – вместе. Не разлей вода кентами считались, в общем. И думалось мне, что так будет всегда. А тут встретились: “Здоров. Как сам? Ну бывай”. И ему словно даже руку мне в падлу было пожать. Я это заметил. А он заметил, что я заметил.

Вот такой лучший друг.

Нет, я его понимаю. Времени прошло немало. У нас теперь, пиздец, насколько разные интересы, жизненный опыт, мировоззрение, цели на будущее и возможности в плане их достижения.

Я знал, что так и будет. Смирился, что меня никто не ждал – ни друзья, ни любимая. Одна мама. Но даже на ее счет были сомнения. И теперь мне стыдно за свои черные мысли. А еще я переживаю за нее очень. Моментами мама блаженную напоминает, особенно когда про Бога говорить начинает. Но, возможно, именно вера помогла ей справиться. Успокаиваю себя тем, что она ходит в обычную церковь, а не попала под влияние каких-нибудь сектантов с разноцветными брошюрами, которые те с лучезарными улыбками раздают прохожим.

О том, что Марина уже как три года замужем, я узнал непосредственно от нее самой. Она мне письмом все популярно изложила. И я даже благодарен ей за честность и смелость. А Климов, конечно, наебал меня, сука…

Но и его я тоже понимаю. Какой нормальный отец захочет, чтобы его единственная дочь ждала жениха с зоны, а потом вышла за уголовника и родила от него?

Я без претензий.

Часть срока отсидел. Остальное как-нибудь на воле домотаю. Без друзей, без невесты.

Как выяснилось, у дружбы и любви есть свой срок давности.

У чего его нет, так это у чувства вины. И свою мне ничем не искупить.

— Эй?! Как там тебя?! Пёс! — одергиваю кобеля, заинтересовавшегося чужим дерьмом. Своего же мало за сегодня сделал. — Нельзя! То есть… Фу! Фу! — налагаю категорический запрет.

Пока этот археолог в ошейнике совершает в кустах раскопки, все сильнее натягивая бельевой шнур, который завтра планирую заменить на поводок, я обращаю взгляд на одно единственное окно на пятом этаже.

“...Залетела неизвестно от кого сразу после школы… дала себя обрюхатить… никуда не поступила… на запястье ее посмотри… на скорой ее увозили…”

В груди ощутимо простреливает.

Я боюсь представить, в каком аду Женя побывала, пока я считал душевные муки исключительно собственной прерогативой. Но ей-то за что это все?

А ещё Женя точно слышала, как Вика разъебала бутылку – стена у нас общая.

Черт с ними, с обоями, но эта чокнутая могла ребёнка напугать. Самое время спать его укладывать. И перед Женей неудобно. Решит, что я совсем уже конченный. Надо бы зайти извиниться.