Глава 9

Тимур Северов. За семь лет до…

Стянув поглубже капюшон худака, сбрасываю окурок. Распечатываю пачку и закуриваю по — новой.

Две глубоких тяжки наполовину выжигают бумагу. Никотин из дешевых сигарет осаживается на дно легких, как и приторно горьковатый воздух октября, въедается промозглой серостью.

За металлической оградой стены детского дома. Облезлая краска, старые рамы. До лакшери виладж по всем параметрам не дотягивает .

Я уже не там. По другую сторону ограждения, но все же испытываю дискомфорт. Не от этой ебучей «Радуги» выпускающей на волю таких же зомбированных системой отморозков. Без прошлого. Настоящего. И по факту без будущего.

Колесо сансары способно вращаться до бесконечности. Подъемы, падения. В плане второго конкретно поднатаскался. Жиза бьет ключом, но по обычаю гаечным, и исключительно в голову. Пережив все, что пережил, считаю себя везунчиком. Кручу судьбу как аттракцион . Дергаю рычаг «Однорукого бандита» и неизменно выбиваю три семерки.

Я давно научился выживать. Это единственный неоспоримый талант. Живучая я паскуда. Никому не нужен. Ни богу, ни черту. Ни родным родителям, ни «заботливым» приемным. Одиночки сука в тренде.

Взглядом съезжаю, с покореженной солнцем и временем вывески, на один из загнутых в заборе прутьев. Матвей протискивается в узкий проем. Зацепив острый штырь кованой арматуры , выворачивает смачный лоскут синтепона из осенней куртки.

— Мот, ты как обычно.

Сгоняю с себя за шкирку теплый худак и отдаю ему.

— Он же новый, — тянет с сомнением.

— Говно вопрос. Другой куплю. Мы с Дамиром крутую тачку за полцены впарили, так что деньги есть. Бери, — вместе с толстовкой протягиваю пакет из Мака.

Как не пишусь пред Мотом, гнетет неприятием. Ему еще полгода до выпуска. Но лучше здесь, чем под опекой мразотных тварей, что ради бабла — готовы пачками набирать сирот. А потом воспитывать их своими методами. Истязать кнутом, приберегая пряники для себя на черный день.

Эту школу жизни вовек не забыть и не стереть из памяти. Я и не стремлюсь. Не хочу забывать, что представляет собой — человеческая раса, без человечности.

Матвея жалко. Ему по судьбе не писано зашкварные клоповники обтирать. Он правильный. Вундеркинд. Из раздолбанного фортепиано в актовом зале такие аккорды выдавливает, что непроизвольно прислушиваешься. Вроде и унылая хуйня, но нутро музыкальным лезвием послойно обнажает.

Проведываю его через день. Жрачку таскаю. Мот прется по картошке фри, бургерам и молочным коктейлям.

Набив полный рот, запивает из соломинки сладкую шнягу. Я, в отличие от него все, во что добавлен сахар, ненавижу.

— Нормально жри, а то подавишься, — отчитываю и держу руку наготове, чтоб в случае чего — прихлопнуть по спине. Мот ускоренно перемалывает челюстями.

— Да я нормально жру, только быстро. На пять минут выпустили. Мне еще репетировать. Завтра из Гнесинки препод подъедет. Если ему понравится, то меня без вступительных в институт зачислят, — вываливает с зачетным апломбом.

— Не пизди, Мот, — ржу и кидаю в него охапку сухих листьев. Мот уворачивается. Заламываю по-братски за шею. Нашпигав слабых тычков в пресс, трепаю его заумную кудрявую башку.

— Эй !! Ниче я не вру, — нападает, следом отпрыгивает и в стойке кулачного боя зависает. Он никогда не врет. Приукрашать может, но не врать.

Директриса при всей невнимательности и любви поработать себе на карман, все же бюджетные места в нужных инстанциях выклянчивает. Всем по способностям. Кому, как и мне технарь. А кому и ВУЗы перепадают.

— Врешь, Мот, еще как врешь, — спецом подстегиваю. Он самородок и шансы что его заметят — мизерные. Не хило так взбадриваю — доказать, что всех уделает. Пробьется к вершине. Я верю, и он это знает, но должен сделать все, чтоб и другие поверили.

— Я Тимуру Северову пожалуюсь. Слышал про такого. — закашливается от борьбы и пытается лбом защиту на сплетении пробить. Подсекаю под колено и сваливаю его на землю. Капюшон на голову натягиваю , а затем резко дергаю на ноги.

— Сукин ты сын!! — воплю с нескрываемой гордостью, — Только попробуй сфальшивить, я тебе чердак назад откручу и скажу, что так и было.

Мазафака. От гордости за Матвея, мозг виражирует и выдает фигуры высшего пилотажа. Сердце долбит на учащенке. Все у него получится. А мы с фартом, как талисманы за тылом посветим, чтоб ему двигаться вперед не страшно было.

Помяло нас одинаково. Матвея, в какой — то степени, даже больше.

Я отказник, без роду без племени. Он с нарками пять лет прожил до тех пор, пока их не лишили прав на ребенка. Детдом, распределение в приют сатанистов, и снова детдом. Вот такая «забавная» траектория у нас вышла. Прозябать на дне порядком заебало, пора выбираться наверх.

— От сукина сына слышу, — отражает мои интонации, — Никогда не лажаю, если что. У меня, между прочим, безупречный слух, — высказывает без обид, но все же переспрашивает, чтобы удостовериться, — Скажи, ты рад?

— Естественно, — энергично киваю. Мот, довольно осклабившись, стряхивает налипшие листья.

Провожаю названного братишку.

Этот день задался.

С утра Довлат — владелец сервиса, где с Дамиром шабашим, приличного бабла отстегнул, за то что за ночь краденный Форд перебрали. Нормально так, по — честному тридцать косарей на брата раскинул. Ну ок. С чего-то надо начинать.

Пока иду к китайскому ведру с болтами, под названием Хонда, Аде набираю.

Абонент не абонент.

До скрежета зубов стиснул челюсти. Уже неделю на звонки не отвечает. И вот не пойму, умышленно морозится, либо же что-то случилось.

Месяц до этого, встречались с завидным постоянством. А теперь.. Хуй знает, что она для себя решила.

До нее, раньше, другие девки попадались. Красивые, но без лоска. А эта высший сорт. Утонченная. Цельная. Не смотря, на разницу, почти в шестнадцать лет. Но по Аде и не скажешь, что ей тридцать пять.

Ухоженная, с грешной блядинкой во взгляде. Да и ведет себя на равных, не делая акцент, что мы с ней на разных высотах летаем. Понимаю, что трахаю телку себе не по статусу. Такие на лексусах ездят и ищут любовников в дорогих ресторанах, а не цепляют зарвавшихся щеглов в автосервисах. В этом ее изюминка, не строит из себя высокомерную цацу.

Три звонка подряд. Кроме протяжных гудков и сообщений о переадресации вызова — глухо.

Зверею, ощутив себя мальчиком для утех. Всего лишь. Организм разносит к чертям собачьим от лютой злобы, ярости и ревности. Думает со мной можно развлечься ? Не прокатит. Я не из тех, кто позволяет ноги о себя вытирать.

Подкуриваю и зажав сигарету зубами, луплю со всей дури телефон на пассажирское сиденье.

К спальному району доезжаю так быстро, будто за мной стадо демонов с вилами гонится. Иду в подъезд, и на одном ровном вдохе, пересекаю четыре лестничных пролета.

Ада открывает не сразу, пару минут кулаки по двери стачиваю. Ошеломленно глядит и не теряет великолепия. А у меня на лице кровавая бойня добра и зла отражается. Носом ее парфюм затягиваю. Дорогой и всегда готовой к сексу женщины.

— Не против? Я без предупреждения, — в сторону ее оттесняю и нагло заваливаюсь.

— Тимур, давай не сегодня. Карина через полчаса из школы придет, — строгая мама, но с коварной усмешкой на прокаченных губах.

Хожу по комнатам и сука , как ревнивый чмошник провожу инспекцию. Не совсем уверен, что без искренности не желаю, наткнуться на пузатого пенса в семейных портках от Кельвина Кляйна и часами с алмазным напылением. Посмеялся, если бы не было пиздецки стремно. Достало ядовитый котел в себе таскать. Одержимо хотеть. Нездорово любить. И ровно в той же степени не доверять. Не принимаю, но и отторгнуть не в состоянии.

В спальню шурую и не позволяю сознанию перемалывать свое неадекватное поведение. Сажусь на кровать, затем и вовсе на спину откидываюсь. Ада закрывает шторы и садится сверху. За бедра на себя натягиваю и приближаю лицо.

— Ничего не хочешь объяснить? — предъявляю, загасив высокие ноты.

— А надо? Полчаса мы можем потратить с пользой. Я соскучилась , Тим.

Пульс барабанит в висках, но лютующая ярость остывает.

Бастион злости падает. Ада со знанием дела принимается лечить мою больную башку. Три раза опустошаю яйца, но удовлетворения и в помине нет. Гоню от себя предположения, что меня технично сливают, но тщетно.

Я одеваюсь. Она, нисколько не смущаясь наготы, наносит увлажняющий крем, сидя перед туалетным столиком. Втирает в силиконовые конусы. Вставляет все, что она делает. И ореол недосягаемости. И порочная вседозволенность. Все, кроме одного, что впервые не я прогибаю, а меня.

— Когда твой друг в Лондон на заработки едет? — вопрос звучит неспроста. Догадываюсь, к чему она ведет. Доля секунды и нависаю над ней. Я и сам собирался махнуть с Вавиловым в Англию. Подкопить уставной капитал, а затем в Москве раскрутится. Но Ада случилась — передумал.

Ненавижу!

Хочу!

Сука!

Пиздец, как раскатывает.

— Через неделю. Предлагаешь с ним поехать? С глаз долой, Ада? — давлю сквозь зубы. Зло и колюче. Провоцирую откровенно признать, что хочет избавиться.

— Ты — глупый мальчишка. Я о нас думаю. О будущем. То чем ты занимаешься — незаконно. Ты хоть понимаешь, что такое ответственность? Как содержать одной подростка? Какой я Карине пример преподам, если впущу в нашу семью? М? — Ада высказывается, красиво роняя слезы по щекам. А мне каково? Могла же нормально объяснить. Всхлипывая, доводит чувство вины до жесткого состояния, — Трахайся любимая доченька с преступником, которого со дня на день посадят . Вот такому мне ее учить? Да?!

— Прости. Черт! Я об этом не думал, — сокрушаюсь и лбом в ее колени тыкаюсь. Ну идиот же. У нее помимо моих капризов — дочь есть. Тоже немаловажный человечек. И с ней надо считаться.

— Ты не при чем. Самой надо было раньше соображать, что у нас ничего не получится. Только я влюбилась. И с этим, что делать? — тяжело дышит и вещает как тупому недоумку.

Стираю ее слезы. Решения до смешного просты — Чтобы что-то получить, сначала надо отдать. Ада говорит намного больше того, что хотел услышать. Если это правда. Блять! Конечно же, правда. Какой ей смысл лгать.

— Я поеду в Лондон. Заработаю денег для нас. Пообещай, что с этого момента стану единственным, — не предлагаю, больше прошу. Виноват, каюсь и жду искупления.

— А было иначе? С первой встречи, ты единственный, — шепчет с безграничным терпением. Моментно каматозом перекрывает . Как и новый дрим формируется. Жить с ней. Почувствовать себя в семье. Сходу раз двадцать эту фразу в голове проворачиваю, — Иди уже. Мы итак задержались — ее голос дрогнул.

Мне требуется время, чтобы определить — ей тяжело рваться между мной и Кариной. Сложная девчонка, да и я не проще. Всего–то на три года старше. Беспонтовые понты и максимализм.

— Больше не плачь, Ада. Тебе не идет, — выталкиваю по большей части с негативом на себя. Что вспылил. Разборки неуместные устроил. Дон Карлеоне из Мытищ. Требую с нее, хотя взамен не предложил ничего, кроме, сука, гонора и рабочего члена.

На площадке не успеваю преодолеть и четверть ступенек, как под ноги летит альбомный лист.

Рефлекторно подхватываю. Архитектурный набросок. Выполнен дилетантом, но из внутренностей, как бы эластичный шнур растягивается. Тревожит картинка, что именно сам не разбираю . Очень красиво и со вкусом, нет лишних элементов, что отвлекают внимание. Долго разглядываю. Дом на опорах из красного кирпича и большого количества стекол. Под ним река, волны передают ее бурное течение.

— На окно положи, — верещит из угла тонкий голосок.

Девочка лет пятнадцати, что — то старательно чертит, придерживая бумагу на коленях. Глаз не поднимает.

— Домой почему не идешь? — спрашиваю, рассматривая острые коленки, выпирающие в прорези джинс. Густая челка нависает и прикрывает лицо. Темно — каштановые волосы спрятаны под красный ободок.

— Занавески в спальне закрыты, значит... у Ады любовник, — поясняет равнодушно.

И все — таки жизнь полна метаморфоз. Блять! Чувствую в районе солнечного сплетения копошится стыд. За то, что под ревнивым заебом, заставил Карину мерзнуть на площадке.

— Давно сидишь ? — спрашиваю приглушая сожаление.

— Больше часа .

Подаю ей рисунок. Поддавшись прихоти , вытаскиваю из кармана позолоченный брелок из первой угнанной тачки. Мой амулет от чисто сработанного дела.

Выдохнул. Снова вдохнул. Ей отдаю.

— Держи, Белоснежка. К такому дому, Бентли прилагается, повесишь на ключи.

— Почему Белоснежка? — пялится на плоский кругляш, с листочком клевера. От удивления, дует на челку, та подлетает вверх. Пряди играют золотистым отливом, попадая на свет. Смущение приливает к щекам ярко — розовым цветом. Изучает мои кроссовки, не решаясь глазами выше подняться.

— Не знаю, похожа на нее наверно, — скидываю налегке и отворачиваюсь, чтобы расписаться смешком.

Реально подумает, что я псих конченый. Пристаю к малолеткам в подъезде.

Слетаю вниз по лестнице, названивая Дамиру и подтверждаю бронь на билеты до Лондона.