Глава 8. Олег

Мать прожила в коммуналке с бабулей. Дед умер задолго до моего появления на свет. Мы с ним не встретились. Мать была хрупкой, красивой. Как сейчас помню, её голосок, звенящий, текучий, как горный ручей. Мечтала всю жизнь быть певицей на сцене – такую мечту бабуля цинично звала «женской прихотью». По её настоянию дочь поступила на педагога. Но семья без мужчины осиротела. Бабуля всё время хворала, и приходилось подрабатывать.

Мама пыталась найти подработку по сердцу. Петь в ресторане. Но пару таких выступлений отчётливо дали понять, что певичек считают доступными. В итоге она устроилась горничной к одной очень влиятельной даме. Потом оказалось, что «барский сынок» тяготеет к наукам. Мать стала ему репетитором. Платили неплохо. Вот только отец приставал.

- Доигралась? А я говорила тебе! – спустя годы хваталась за сердце бабуля.

Я в такие моменты ощущал себя причиной всех бед. Мать загуляла с женатым. Деталей не знаю! Она никогда не вдавалась в подробности. Когда пытался узнать, замыкалась в себе. Говорила:

- Где он, и где я? – вот и вся неземная любовь.

Но любила, я знаю. Подонка и гада, каким оказался мой властный отец. Конечно, меня не признали. Бастард, есть бастард! Но деньги давали исправно. До тех пор пока их поток не иссяк. Видимо, «знатная дама», она же жена, нашла «подтекающий кран» и закрыла его до конца. Мать ходила к нему. Унижалась! Мне тогда было семь лет.

Как сейчас помню, однажды к нам в дверь постучали. Пришёл человек, в чёрной кожаной куртке. Сунул ей толстый конверт и сказал:

- Забудь, иначе плохо будет. Поняла?

Мать кивнула. А я, что стоял и глядел на него, едва не описался. Так он меня напугал своим грозным видом!

Несмотря ни на что, мать отдала в музыкальную школу. Всю жизнь она грезила тем, что я стану артистом. Сделаю то, что она не смогла. Да и препод сказал, что мой слух «абсолютный». Я тогда плохо понял, что это значит! Как по мне, слух либо есть, либо нет.

Учился неплохо, и в школе и в музыкалке. Пару классов освоил легко. Математика с первого класса давалась. Я считал за себя и за всех одноклассников. Умножал без таблицы, в уме.

- У вашего сына талант, - говорила училка, - Пускай остаётся после уроков на дополнительные занятия. Математиком будет!

Но мать упиралась. У неё был свой план:

- Он скрипач, - говорила она и рукой поправляла мне волосы.

Бабули не стало, когда я отпраздновал свой юбилей. Десять лет. Вот такой мне судьба подарила подарок. Да и к лучшему! Отдала Богу душу, чтобы не знать, в кого превратился её обожаемый внук. В 12, когда до конца музыкалки оставалось всего-ничего, я попал с сотрясением мозга в больницу. Та самая драка, когда победила не музыка. Трезвый расчёт! Очнулся, увидел себя на асфальте и скрипку. Точнее, останки её! Головешку зашили, спасли. И мозги заработали лучше. И злость закипела в груди. А вот скрипку спасти не сумели.

Я отказался давать показания против дворовых мальчишек. Боялся, они отомстят. А пошёл на кружок. Как сейчас вспоминаю взгляд тренера:

- Ты дверью ошибся, пацан!

Но я настоял. И упорно шёл к цели. Я очень хотел победить. Моя сила была не в нахальстве, не в грубости. В мультике «Маугли» именно Каа был моим фаворитом. Я был также спокоен, как он. Выжидал, когда жертва окажется близко.

Встретившись с ним как-то раз, и стерпев пару шуток в свой адрес, я дал подержать свой чехол. Я носил в нём муляж вместо скрипки. Скрипку продал, вложился в «курс юных бойцов». И теперь получал дивиденды.

- Чё это? Слышь, пацаны, а скрипач-то у нас липовый!

Пацаны рассмеялись. Как шайка дворовых собак, слыша глас своего предводителя.

«Подойди ближе», - подумал я, и шагнул, протянув ему руку. Малолетний злодей покосился на мой добродетельный жест. После – плюнул в ладонь. Смачно, густо! И протянул её мне. Я, не брезгуя, сжал. А затем… Отработал приём, называемый «штопор». Только в тот раз я выдавил всё, до конца. Я сломал ему руку в трёх разных местах. Почти задушил, до тех пор, пока он, на глазах у своей босоты, не принялся умолять о пощаде.

Как сейчас помню своё состояние после, когда я вернулся домой. Как заперся в ванной и плакал. Блевал и рыдал. А после до одури, жутко боялся за маму! Боялся, что он отомстит. Это потом я узнал, что в пацанской среде есть понятие «мать». Это слово священно. Всё, что кроме него, пустота.

Меня приняли в «банду». Хотя бандой назвать это можно было с натяжкой. Просто шайка бездельников. Я не такой! Они пили, курили, кутили по-чёрному. С малолетства у многих имелась статья. Я же стал их воспитывать. Прививать пацанам понимание силы. Но не силы телесной, а силы ума. Научил их считать. Замутили контору. Пропадал вечерами. А матери врал, что учусь.

В 96-м скентовался с одним меломаном. Я тогда приторговывал музыкой. Пластинки толкал. Рассказал ему схему, как заработать без палева. По-честному то бишь! Он принял, и в следующий раз пригласил «на чаёк». Чаепитием это назвать было трудно. Очень взрослые дяди глушили водяру, курили гашиш. А я не курил и не пил. Я им схему прописывал. Свою первую в жизни афёру, под названием «Гуру-инвест».

Сложнее всего было их убедить не пытаться собрать сразу максимум прибыли.

- Нужно выплатить первый процент! – уверял.

По теории вкладчики делают взносы. В расчёте на то, что получат хороший откат. Мы им платим за счёт привлечения новых. И за каждого нового вкладчика прибавляем ещё.

- А мы-то чё имеем в итоге? – спросил полуголый мужик с разрисованным торсом.

Я обвёл приблизительный «выхлоп». Тот счёл это мелким наваром.

- Постой! Малой дело базарит, - прервал его речи главарь.

Конечно, наш «фонд» не имел государственных прав и лицензий. Уставной капитал был смешным. Но кого это торкало? Если процент ежемесячной прибыли возрастал на глазах. Те, кто доверились первыми, приумножили вклады. Рассказали другим. Так, за пару лет действа нам удалось накопить на общак.

- НЗП, - пояснил мне дядь Коля, смотрящий, - Ворошить по нужде!

Из кормушки клевал по чуть-чуть. Прикупил телевизор для мамки. Стиралку и новый утюг.

- Откуда, Олежа? – дивилась она.

Я сочинил на ходу:

- В лотерею выиграл! Представляешь?

И уже представлял, как скоплю на квартиру, но в 98-м разразился дефолт. Наши деньги сгорели. По вине государства, не по нашей вине! Но вкладчики были готовы порвать на куски. Как сейчас вспоминаю толпу голосящих людей у салона. Надпись «Гуру-инвест» отвалилась. Под ней проступила другая: «Видеопрокат». Правду знала уборщица Клава. Но она была слишком пьяна, чтобы быть понятым.

Тогда я прошёлся по лезвию бритвы. Понравилось! Но страх победил. Зарабатывал честно, барыжил. Играл иногда у собора. В основном подавали туристы, что приезжали смотреть Петергоф. Как-то раз выступал на Фонтанке. И впервые увидел отца. До того лишь на фото в газетах, по телику, по новостям. Он как раз метил в меры. Мать всегда говорила – похож.

Как сейчас помню взгляд, когда он, в сопровождении камер, прогулочным шагом прошёлся вдоль набережной. Они снимали там презентацию. А я им мешал!

- Парень, ты можешь поиграть где-то в другом месте? – спросил его телохранитель.

Я стал собираться. Но прежде, чем опустил свою скрипку в футляр, в него угодила купюра достоинством больше всех тех, что лежали внутри. Я поднял глаза и встретился взглядом с отцом. Так и не понял, узнал он меня, или нет в тот момент. Мне показалось, узнал. Но виду не подал. Политик до мозга костей!

- Неплохо играешь, скрипач, - сказал величаво.

А я усмехнулся, кивнул:

- Спасибо за щедрость, - и пошёл без оглядки.

«Скрипач», - так меня назовут в группировке. Это прозвище намертво впишется в мой послужной. Когда мама окажется при смерти, я пойду в резиденцию мера пешком. Я буду стоять у ворот под дождём и херачить Шопена. А мой папа прикажет меня «приструнить». И, спустя столько лет после той первой драки, его сторожа разобьют мою скрипку о мокрый асфальт.

Пригрозив:

- Пошёл вон, не то пальцы сломаем!

А я и пойду. Оставив законного мера почивать на копне из пуховых перин. Вот только он мером пробудет недолго. Полгода спустя на него совершат покушение. Большой тёмный джип обстреляют. В проезжавшей машине будут найдены пару бутылок, кастет и смычок. Кто останется в дамках, так это вдова. Со всем капиталом укатит в Америку.

А мне предстоит совершить много мелких грешков, пока судьба в лице доблестных органов правопорядка не закроет меня в КПЗ. Туда придёт навестить ни кто иной, как мой собственный дядя, родной брат отца. Я удивлюсь, но скорее решу, что это палач, а не избавитель.

- Наслышан о твоих подвигах, - скажет с ухмылкой. Имея ввиду в том числе ещё пару финансовых схем, по которым я чуть преуспел, до тех пор, пока не накрыли.

- Я рад, - буду упорно смотреть на «браслеты», опасаясь, что взгляд меня выдаст.

- Будешь сидеть, или будешь работать? – предложит внезапно.

- Под кем? – уточню.

- Подо мной, - хмыкнет дядя, имея ввиду свой фавор.

Я сплюну, чему научился в кутузке:

- Я работаю сам на себя.

- Ты отдыхаешь, Олег. Десять лет, это как минимум, - он начнёт оглашать мне статьи, по которым меня привлекли. В том числе за мошенничество в особо крупных размерах, совершённое группой лиц.

Я втяну носом воздух, закрою глаза.

- У тебя есть три дня до суда, - скажет дядя, поднимется, выйдет из комнаты встреч.

По иронии здесь, в Белокаменной, я начну всё с нуля. Но фонд, который возглавлю в итоге, будет основан на деньги отца. Я дам ему имя «Нефёдов и партнёры», отдав тем самым дань матери. Как эти деньги нужны были мне в тот момент, также они бесполезны сейчас. И каждый свой рубль, я всегда измеряю ценой чьей-то жизни. И жертвую беспрекословно! Больницам, где лечат детей, в том числе больных раком.

Своих у меня нет и не будет. Наверное, это моё наказание? Пусть. Я не оставлю на этой земле ничего. Только прах. И фамилию мамы – Нефёдов…

Беру со стола фотографию в рамочке. На ней мы втроём. Мама, бабушка, я. Мне шесть лет. Я держу в руке скрипку. Хоть музыкантом я и так не стал, как мама мечтала. И математика вышла на первое место в числе моих дел. Но, когда я считаю, в моей голове звучит музыка. Какая? Зависит от цифр.