27. Милана

— Подождите-подождите, — мне хотелось зажмуриться, чтобы не видеть больше их довольные, улыбающиеся лица. — Вы предлагаете мне родить ребенка и отдать вам, чтобы из его маленького тельца сделали какую-то там вакцину? Но он же… он же будет живым… человеком… ребенком! Это же — убийство! Вы — убийцы! Звери просто!

— В нашем мире ежедневно происходят сотни убийств. Десятки убитых — дети! Я думаю, ты знаешь, что многие матери в маленьких деревушках сами убивают своих младенцев потому лишь, что не смогут их прокормить. Я думаю, ты в курсе, что десятки каннибальских кланов, потерявших человеческий облик, поедают младенцев в качестве деликатеса по большим праздникам. И после этого ты обвиняешь в жестокости нас? — Земцов-старший с презрением смотрел на меня. — У нас есть возможность создать непобедимую армию, равной которой нет нигде в мире. Ты знаешь, в чем наша беда? Понимаешь, почему у нас никак не получается возродить планету? Мы разрознены, разобщены. У каждого клана — свои интересы, свои цели. Нужно объединить всех, сплотить, дать людям одну — общую на всех идею. Сделать это, не используя силу, невозможно. Подумай, что значит жизнь одного человека, да еще какого — неразумного, только что появившегося на свет, существа, когда на другой чаше весов лежат жизни тысяч других людей, сотен будущих детей?

— Но это же будет мой ребенок? Которого я буду вынашивать в своем животе? Как я смогу его отдать?

— Да кто у тебя спрашивать будет? — Егор не церемонился со мной, в отличие от своего отчима. — Родишь, и будешь свободна!

Я понимала, что в данном случае все уже решено. Понимала, что по-хорошему, словами и слезами, этих людей переубедить невозможно. Но видела и то, что они меня почему-то уговаривали, пытались договориться, при том, что, в принципе, могли просто заставить. Интуитивно я пыталась нащупать слабое место в их странных рассуждениях. И поняла, где оно, когда попыталась "укусить" младшего Земцова:

— От тебя родить надо? А ты без папочкиной подсказки умеешь детей делать? Или его тоже с собой возьмешь в помощь?

Глаза Егора забегали от меня к отцу и обратно. Старший Земцов зло рассмеялся:

— Будет надо, я помогу, ты, девочка, об этом не волнуйся!

Почему, почему же они просто не сделают дело, не прикроют меня в какой-нибудь комнате без окон и дверей и не дождутся, когда пройдёт девять месяцев, если им так нужен ребенок, да еще и именно от меня? В чем тут загвоздка? Чего они со мной церемонии разводят? Ответ все никак не приходил в мою усталую голову.

— Вы хоть покормите меня наконец? Или сразу ребенка делать будем?

Я обратила внимание, что Егор при этих моих словах заметно вздрогнул, а потом развернулся и вышел из комнаты.

После сытного ужина, состоявшего из полной тарелки ароматного мяса, свежайшей лепешки хлеба и бокала вина, а потом — мытья в железном тазу, я улеглась на удивительно чистое, пахнущее чем-то знакомым, но неузнаваемым, постельное белье, будучи в полной уверенности, что никто ко мне сегодня точно приставать не будет. "А завтра… завтра, — мысли текли вяло, тягуче. — действие этого их "Спокойствия" пройдёт, я их отлуплю хорошенько и убегу… к Жене!"

В полусне, а может уже и совсем во сне, я мысленно попросила его:

— Забери меня. Мне плохо без тебя.

И мне показалось, что он прошептал мне откуда-то издалека:

— Скоро. Потерпи немного. Я уже близко.

И я заснула с улыбкой, зная, что так и будет, не ощущая ноющей боли в сердце, мучавшей меня уже вторые сутки.

… Темно. Жарко. Особенно жарко рукам, обхватившим горячие широкие мужские плечи. Погладить крепкую шею, скользнуть руками в удивительно длинные волосы на затылке, притянуть его голову ближе, ближе, чтобы между нашими губами осталось всего несколько сантиметров. И прошептать:

— Же-еня… ты пришел за мной…

Не дожидаясь ответа, находясь в странном полубредовом состоянии, припасть самой к губам, чувствуя его странную нервозность. Но потом, не прерывая поцелуя, самой положить руку на его обнаженную грудь и понять, наконец, — не чувствую, не ощущаю его, не хочу… не он!

Замираю на секунду, переполняясь отвращением, и буквально силой воли заставляя себя не дергаться резко, не вырываться сразу, потерпеть, понять — вернулась ли моя сила, выждать удобный момент, а только потом сбрасывать его с себя. Меня чуть не передергивает от ужаса, когда его рука ползет, задирая майку, к моей груди и неуверенно замирает, наткнувшись на плотный слой бинтов, закрывающий, стягивающий её.

И я неожиданно слышу его участившееся только теперь дыхание, именно сейчас, когда он не может нашарить на нужном месте необходимой выпуклости! И только в этот момент обнаженным бедром (дура, зачем штаны снимала?) я начинаю чувствовать, как наливается силой мужская плоть! Его губы яростно и неприятно впиваются в мои.

Чем? Чем я его завела? Что такого сделала? А когда одна его рука, просунувшись под мое тело, начинает настойчиво мять мои ягодицы, до меня вдруг доходит и, отодвинувшись от его губ, я негромко спрашиваю:

— Ты мальчиков любишь, что ли?