Глава 33

В ту ночь у постели Байдора я многое поняла. Наконец разобралась в своих чувствах.

Вернее, они проявились как-то сами собой, когда я снова и снова мягко переводила свою энергию в смятый мозг принца. Ощущала, как он расправляется, приходит в норму, как душа Байдора все более крепко сидит в его поврежденном теле.

В общем-то, спустя пару часов после инцидента не было никакого смысла сидеть с принцем. Медики с помощью моей энергии сделали все, что нужно. Принцу всего лишь требовались сутки или чуть больше, чтобы прийти в себя. А если наведается папочка — то поддаст ему еще пинка своей силой Правителя, и, уверена, уже утром Байдор будет скакать, как новенький.

Но мне нужно было какое-то дело. Милосердное дело, важное не столько для меня, сколько для кого-то другого. Нужно было отдать внимание и заботу кому-то. И инцидент с Байдором тут очень хорошо помог… У меня была возможность заняться таким «милосердным делом».

Как бы цинично это ни звучало.

И вот, в ночной тишине, когда я выгнала всех и самолично осталась сиделкой при принце, в моем разуме начало медленно, но неуклонно проявляться осознание собственных чувств.

Ведь отбор идет. И уже не за горами тот момент, когда я должна буду выбрать. Выбрать по-настоящему.

Итак, первое осознание. «Так и запишем», как говорит Гриша. Я усмехнулась, покатывая внутри грустное и целостное чувство, связанное с этим осознанием.

Я люблю папочку. Мы с мышью любим его всей душой. Не только как отца. Вернее, даже в первую очередь не как отца.

Как лучшего мужчину. Единственного мужчину, несравненного, неподражаемого. Того самого.

Люблю до глубины своего существа. Настолько сильно, что без злости принимаю его волю прозябать в пресловутом «обете безбрачия».

Люблю настолько сильно, что не тревожу его душу своими чувствами. Настолько сильно, что не тревожу ими даже себя. Ведь любви и радости, что этот дракон есть на свете, во мне больше, чем боли от того, что он не может быть со мной.

Я полюбила его с самого начала. С тех самых моментов, когда привела обнаженного в свою квартирку, а он возмущался тем, в каких условиях я живу.

С тех моментов, когда он подвел меня к зеркалу, назвал красавицей и запретил мне сильно корректировать внешность…

С тех моментов, когда он эффектно забирал меня из бухгалтерии и ехидно «троллил» главбухшу…

С тех моментов, как я впервые села ему на шею и взмыла в воздух, еще не осознавая до конца, что однажды сама смогу подняться в небо на своих собственных золотистых крыльях…

Мой отец.

Мой Правитель.

Мой несостоявшийся муж.

Я утерла рукавом невольные слезы, выслушала печальный вздох своей мышки, открыто плачущей на полу, разглядывая портрет Эргона, и вновь ласково погладила Байдора по голове.

Взяла расческу и тихонько расчесала спутавшиеся от засохшей крови волосы. Лекари хороши, но им и в голову не приходит исправить такую «косметику», такую мелочь. А я не хочу, чтобы, проснувшись, Байдор увидел в зеркале чудовище и расстроился.

И да…

Эргон для меня недоступен. Я всегда буду любить его. И постепенно, должно быть, моя безусловная любовь окончательно примет форму дочерней. Хотя… кто знает. Может быть, я всегда буду немного грустить от того, что мы не вместе как мужчина и женщина. И радоваться, что в принципе могу общаться с ним, греться в его золотом, великодушном свете и кататься на припрятанных в нем искорках лукавства, игривости и ехидства.

…Еще слезы. Вновь вытираю их рукавом. Ведь платок я не взяла с собой. А, может, Рая забыла мне утром собрать еще и платочек. Вроде бы я не планировала ни плакать, ни сморкаться…

Вот такая она — сильная и безусловная любовь к Эргону. Любовь к мужчине. И к отцу.

Но есть и еще один дракон, что цепляет мой разум и наполняет мое сердце. Еще не любовью. Но зарождающейся юношеской влюбленностью. Искристой, интересной, радостной… С теми моментами, что потом вспоминаются с улыбкой и ностальгией — моментами пикантными, неоднозначными, иногда наполненными даже раздражением и гневом.

Мой черный принц. Вот этот самый, что сейчас бледный и измученный лежит в постели.

Молодой, во многом похожий на меня. Как он сказал тогда на церемонии представления? … «Мы стоим друг друга!».

Да, стоим друг друга, соответствуем друг другу.

И такое тоже, знаете ли, на дороге не валяется! Такое, что принц и принцесса действительно подходят друг другу.

Оба — немного авантюристы. Оба — раненые, с комплексами и проблемами, очевидными у меня и скрытыми под маской невозмутимого сарказма у Байдора.

Оба — смелые и… благородные, наверно. Легко назвать благородным черного принца, который уже несколько раз проявил свое своеобразное благородство. Сложнее — себя. Но сейчас я ощущала ясно как день все качества, что роднят нас с Байдором.

— Давай подлечу его еще, — тихо сказал Эргон, незаметно подойдя сзади. — И я настаиваю, чтобы ты пошла спать после этого.

— Не раньше, чем ты объяснишь мне все нюансы, — хлюпнув носом, ответила я папочке.

— Ладно, — Эргон усмехнулся, подвинул кресло и сел подле меня. Положил руку на лоб Байдора. — Вот так, мальчик… Хм… Знаешь, пожалуй, хорошо, что я пришел. Как чувствовал… Возможны были небольшие провалы памяти — ему же половину мозга смяло. Теперь не волнуйся — он вспомнит и тебя, и меня, и все остальное…

Принц глубоко, облегченно, вздохнул и пошевелил ресницами.

— Спи давай, черный, — усмехнулся ему в лицо папочка.

А я подумала, что нет на свете лекаря лучше папочки. И здесь он… впрочем, какая разница!

— Ну, и чем вы с Гришей занимались, пока я дежурила у постели больного? — осведомилась я.

— И чем мы только не занимались, — усмехнулся папочка. — Сначала снова и снова изучали разум Бамара, разыскивали след менталиста. Но его нет… Силен гад!

— А что вообще произошло? — поинтересовалась я, внезапно осознав, что целостной картинки у меня нет.

— С самого начала этот менталист не имел возможности постоянно наблюдать за тобой. Он явно не присутствовал на отборе среди женихов. Поэтому ему нужны были глаза — глаза кого-то из женихов, кто будет часто общаться с тобой. Каким-то образом он пронюхал, что тебе понравился наш коричневый, и вы идете на свидание…

— Но ведь никто не знал! — удивилась я.

— Но мысли-то читать он мог. Возможно, лазать в твой разум ему все же мешала моя защита. А вот изучать женихов он мог совершенно спокойно. И вот Бамар. Наш негодяй задумал влюбить тебя в удобного претендента. Внушил смотрителю оранжереи нужные мысли, и тот пропитал букет приворотным зельем. Но… не получилось. Вмешался твой чёрный принц — честь ему и хвала. Тогда, опасаясь расследования, менталист убрал смотрителя — как единственного свидетеля. Милосердие ему явно не свойственно… Ведь можно было обойтись без убийства — просто внушать нужное этому несчастному, мы бы не нашли следов воздействия, тогда у нас еще не было Гриши… В общем, не получилось влюбить тебя в Бамара и этим сблизить вас. Возможно, он хотел и замуж тебя выдать за Бамара после обретения тобой всех цветов. Почему-то это казалось ему удобным. Вероятно, хотел через коричневого постоянно как-то воздействовать на тебя. Когда не вышло, Бамар все же остался женихом, приближённым к тебе. По-прежнему удобным, как "глаза". И он наблюдал за нами через него. А вот во время состязания появилась отличная возможность снова вывести Бамара на первую роль. Получить свидание с тобой и, кто знает, что на нём с тобой сделать… Когда фавориты сговорились просить меня о дополнительном состязании, он ментально усилил коричневого. Просто придал ему веру в свои силы, способность использовать их по максимуму. И… снова у него не вышло. Принц Байдор оказался слишком сильным противником даже для улучшенного Бамара.

Я с лаской поглядела на Байдора. Тот вздохнул во сне и, кажется, чуть-чуть улыбнулся. Спи, мой хороший, подумала я. Пусть хотя бы во сне у тебя все будет хорошо…

— Но зачем он кинулся на Байдора, ведь так он сразу разоблачил себя?!

— Не себя, а Бамара, — усмехнулся Эргон. — А вот тут интересно… Я думаю, наш менталист просто… разозлился, вышел из себя. И воздействовал на Бамара уже открыто, внушив ему атаковать принца.

— Вышел из себя? — снова удивилась я. — Как-то странно для хладнокровного убийцы и манипулятора…

— То-то и оно, что странно! — согласился Эргон. — Очень даже. И вывод из этого один: не такой уж он хладнокровный манипулятор. У него есть живые эмоции, слабые места. Мы неверно его оценивали — он уязвимее, чем мы думали.

— А… может, когда они боролись с Гришей, он прощупывал нашего менталиста, пытался его победить? Для этого и открылся частично… — предположила я.

— Может быть, — согласился отец. — Но не факт. Григорий говорит, там не было попытки атаковать или прощупать ментально. Лишь страх и напряженное наблюдение… Так что, похоже, наш менталист действительно показал свою уязвимость. Теперь, должно быть, локти кусает… Но так или иначе — он теперь знает про Гришу. А, значит, наш маленький менталист тоже в опасности…

— Гриша? Гриша в опасности? — искренне испугалась и удивилась я.

— Ну, я надеюсь, что его особые способности помогут, — успокаивающе погладил меня по плечу Эргон. А я ощутила поток невероятного тепла от его касания. — Посмотри, всего одна ночь тренировки, и он уже вполне себе менталист. Не знает технику, но все, что можно делать интуитивно — делает. Стоило только открыть эту «пороховую бочку»… Но если бы я был этим злодеем-менталистом, то обязательно постарался бы убрать того единственного, кто может почуять меня и вообще сразиться со мной ментально на равных.

— Папа, нужно приставить к нему охрану!

— Уже. Гриша «под колпаком», — усмехнулся папочка. — Его охраняют не хуже, чем тебя. Ну… ненамного хуже… Меня вот что волнует во всем этом… — задумчиво продолжил Эргон. — Что же за личность наш злодей, если он может и хладнокровно планировать сложные операции, и… срываться от досады, поддаваться эмоциям. Интересный контраст…

И тут меня осенило. Я широко раскрыла глаза и уставилась на Эргона.

— Отец, послушай! — сказала я.

— Что, доченька?

— А почему, собственно говорят, именно «он»? — произнесла я то, что выплыло из глубины моего подсознания. — Это ведь может быть «она»! Женщина! Почему мы все время думаем, что главный злодей — мужчина?! Потому что привыкли, что главные вершители дел — и хороших, и плохих — мужчины, в истории драконов всегда так было. Но… ведь, может, это какая-то обиженная на всех женщина-менталистка… Драконица, которой вожжа под хвост попала… Вот и объяснение, почему так противоречиво себя ведет! Планирует хорошо, хладнокровно, а когда сорвалось — а у нее, допустим, ПМС в это время — срывается, впадает в истерику, рвет и мечет, выдает себя! Точно! Это ведь может быть женщина!

Эргон внимательно поглядел на меня, а потом четко, медленно произнес:

— Да, это может быть женщина. Или ребенок.

— Ребенок? — изумилась я.

— Ну да, — пожал плечами отец. — Не младенец, конечно. И не малыш вообще. Ребенок-подросток. Такой, который уже может придумать хитроумный план в силу своих высоких интеллектуальных способностей, но еще не умеет в должной мере владеть своими эмоциями. Очень опасный возраст, переходный — вроде так у вас называется… Я уже думал об этом. А вот про женщину не думал, спасибо тебе…

— Почему не думал про женщину?

Эргон как-то замялся.

— Ну… Потому, почему ты сама сказала — главные «вершители» у нас всегда были мужчины. Женщины чаще на вторых ролях…

— Шовинст! — возмущенно сказала я.

— Кто-кто?

— Половой шовинист, гендерный шовинист… Считаешь, папочка, женщины настолько глупее, что даже не могут быть главными злодейками! Так, да?

Я неожиданно вспомнила, что у меня самой надвигается ПМС. Наверно, поэтому отцовское высказывание вызвало у меня искреннюю бурю негодования.

— Стереотипы у меня, — покаянно опустил голову папочка, лукаво улыбаясь. Потом вдруг усмехнулся. — Но будь я настоящим… этим… как ты сказала — «шовинистом»? — не стал бы делать наследницей девушку. Тем более из другого мира. Так что нечего обвинять отца!

— Ладно, — улыбнулась я и примиряюще погладила Эргона по руке. — Так, а с анализами крови что? Весь замок проверили?

— Почти. Гриша с нашими учеными сейчас заканчивают проверку. Анализ взяли у всех — от моих советников до последнего слуги. Пока все чисто… Хотя, конечно, сюрпризы были.

— Какие? — с интересом спросила я.