Глава 64

Алла

Я всматриваюсь в знакомые черты лица, задерживаю взгляд на длинных ресницах, на чуть нахмуренных светлых бровях — он всегда во сне будто ведет с кем-то невидимую войну. Долго рассматриваю его губы…

И понимаю, что меня не накрывает приятным теплом от макушки до пяток, когда он меня обнимает. Мне попросту жарко. Не умиляет больше его привычка прятать другую руку под подушку. Не тянет проверять губами, на месте ли его две маленькие родинки на левом плече.

И я не чувствую удовольствия от того, что мы проснулись в одной постели. Мне не хочется к нему прижаться сильнее, разбудить его поцелуем. Не хочется, чтобы он, все еще сонный, заправил мне за ухо пряди волос, как любил делать раньше.

И я не горю предвкушением, ожидая, когда он проснется, чтобы мы сплелись в один страстный клубок.

Я просто не могу представить, что мы потеряемся в стонах, дыхании друг друга, что нас двоих накроет такой мощной волной, что кажется, будто остальной мир полностью вымер, но главное, что мы вместе.

Возможно, тело и откликнулось бы, вспомнило, потому что это мой первый мужчина, мужчина, без которого я сходила с ума и только рядом с ним приходила в себя. А еще потому, что нас слишком многое связывает, и кое-что еще теплится, отдавая болезненным спазмом.

Но душа и сердце молчат.

А это больно.

Так больно, что хочется выть, сожалея о том, что мы упустили, от чего отказались. С его подачи, но и с моего согласия тоже.

Я могла бороться, могла попытаться хоть что-нибудь сделать, могла рискнуть и, несмотря на то, что он не звал меня за собой, все же приехать.

Но мы выбрали не «нас», а то, что было удобней.

Прогулки после учебы, тихие дворики, шелест листьев под ногами, синхронный взгляд в небо на облака, бесконечные поцелуи, вечера, наполненные любовью — все это есть, все еще есть, но без нас.

«Мы» были.

«Нас» уже нет.

Не понимаю, почему перед глазами вдруг все расплывается, и почему перестаю чувствовать духоту. И только несколько раз моргнув, замечаю, что Тимур не спит, а с такой же болью, как я смотрю на него — всматривается в меня.

— Не надо, — говорит он чуть хрипло, и только когда он ласково проводит пальцами по моим щекам, понимаю, что плачу.

Беззвучно плачу.

А он стирает эти влажные дорожки, рисуя вместо них своими пальцами лучики солнца.

И меня прорывает, держать все в себе становится просто невыносимо. Меня просто выкручивает, высушивает, бьет мелкой дрожью, и я никак не могу успокоиться. Мне холодно, очень холодно. Я как будто глыба из льда, которая тает.

И теплее не становится, даже когда Тимур вздыхает, обдавая меня горячим дыханием, и прижимает к себе, чтобы спряталась, согрелась, чтобы слезы так сильно не жгли.

— Не надо, Аль, — слышу сквозь всхлипы его тихий голос, а еще как быстро-быстро бьется его сердце рядом с моим.

Не пытаясь до него достучаться — нет.

Прощаясь.

Мы не стараемся прочертить новые границы в наших с ним отношениях — они рисуются сами. С каждым шагом, с каждым вдохом, с каждым взглядом и с каждой секундой.

Мы просто выдергиваем себя в новую реальность и привыкаем к ней. Поочередно принимаем душ, завтракаем бок о бок, и все вперемешку с шутками, обычными фразами — как у всех. И в то же время только так, как у нас.

— Опаздываю! — спохватываюсь, взглянув на часы.

— Я тебе подвезу, — вызывается тут же Тимур.

И я даже не думаю спорить. Для нового статуса наших отношений это естественно.

Мы можем уже не тянуться друг к другу физически, уже не сгорать от любви, мы можем впустить в свою жизнь новых людей, но это не изменит того, что мы — близкие люди, друзья.

Не пытаемся заполнить тишину по дороге — нам по-прежнему уютно даже молчать. Он ставит музыку, от которой я фанатею. Я тихонечко подпеваю, зная, как его это веселит, потому что у меня со слухом большие проблемы, но эмоции все компенсируют.

Приезжаю точь-в-точь, можно не бежать, сломя голову, боясь получить взбучку от грозного босса. Откровенно говоря, я вообще боюсь с ним сегодня встречаться, поэтому стараюсь не думать о нем.

Знаю, первые минуты, когда мы увидимся, будут самыми сложными. И пока совершенно не представляю, как ему намекнуть, что я не выбрала прошлое.

Тимур обходит машину, открывает дверь с моей стороны и, как и раньше, подает руку. Но так делают все мужчины, поэтому я вкладываю в его руку ладонь, с легкостью принимая помощь.

— Спасибо, — благодарю его. — Ты…

И замолкаю.

Мы практически вплотную друг к другу, но я чувствую легкий ветер, тихие солнечные лучи, уже чуть остывающие, и грусть, грусть, которая пока не проходит. И, наверное, она так ярко пульсирует, что Тимур проводит пальцами по моим вискам, будто стараясь унять эту боль, забрать большей частью к себе. А потом прислоняется своим лбом к моему, и обдает мое лицо осенним дыханием:

— Я все равно буду в твоей жизни, — говорит он. — Даже если у тебя кто-то есть. Даже когда у меня кто-то будет. А ты будешь в моей.

Киваю.

Заставляю себя дышать быстро и часто, чтобы вновь не расплакаться.

— Спасибо тебе, — обнимаю его.

Обнимаю сильно, отчаянно, пожалуй, гораздо сильнее, чем когда-либо раньше.

— Эй, полегче с благодарностью, — усмехается он, сдувая с моего лица норовистую прядь волос, — я всего лишь тебя подвез!

И я смеюсь.

И обнимаю еще сильнее, будто боюсь отпустить, боюсь сделать новый шаг уже без него. И повторяю только одно слово, вкладывая в него все, что чувствую:

— Спасибо.

И когда он находит мои губы своими, не уклоняюсь, потому что это легкое прикосновение, скорее даже просто дыхание на моих губах — не страсть, не желание. Это разрыв каната, который нас все еще связывает.

— Ну все, иди-иди, — усмехнувшись, отпускает меня Тимур.

Делаю шаг, все еще наблюдая за ним.

И еще один.

Киваю, как и он, понимая, принимая то, что сейчас происходит.

А потом разворачиваюсь, и утыкаюсь взглядом в главного босса компании, который стоит у своей машины.

Лицом ко мне.

С каким-то огромным белым горшочным цветком.

На секунду наши взгляды с генеральным встречаются.

После чего мужчина разворачивается и уверенным шагом направляется в сторону здания.

А я так и стою, оглушенная осознанием, что он видел, все видел… и, конечно, все понял неправильно.

И самое скверное в этой ситуации, что теперь я еще меньше представляю, как ему все пояснить.

К тому же, за ночь он мог остыть, принять решение, что ему не нужны такие сложности, в коллективе ведь непременно узнают со временем. Поползут слухи о том, что начальник пользует свою подчиненную…

Хотя об этом он наверняка думал раньше и его это не останавливало.

А вот мысли, что я провела ночь с Тимуром…

Так, все, не накручиваю себя еще больше. Сориентируюсь на месте. И если будет возможность, даже намек на то, что я могу как-то подать генеральному знак, я им воспользуюсь.

Надеюсь, он не доведет меня до состояния, чтобы броситься ему на шею самой.

Даже перекреститься хочется, стоит только представить эту картину — чур меня, чур. И откуда только появляются подобные мысли?

Торопливо захожу в здание, пробегаю по коридору, отмечая какое-то оживление среди девчонок, но не разбираясь в сути, даже когда меня окликают.

Нет времени.

Не сейчас.

У двери приемной делаю несколько вдохов и выдохов, настраиваясь на то, чтобы выдержать разговор с мужчиной, который не в духе.

Влетаю в помещение, и…

Мой взгляд машинально выхватывает незначительные вроде бы, но в данных обстоятельствах важные изменения — жалюзи на стеклянной перегородке опущены, а дверь генерального плотно закрыта.

Опускаюсь в свое кресло, беспомощно смотрю на закрытую дверь, а потом выныриваю из странного морока, в который себя неожиданно загнала.

Нет — так нет.

Главное, что с Тимуром мы разобрались. А то, что было между мной и Львом Николаевичем…

Было… есть… будет или не будет…

Выдохнув, перестаю гадать, сосредотачиваюсь на том, в чем уверена и разбираюсь. Поясняю веренице менеджеров, что понятия не имею, будет ли сегодня планерка, потому что я ее уже не провожу, а руководство в глухой обороне. Делаю себе кофе с соленой карамелью и неспешно растягиваю его, пока вожусь со срочными документами и корреспонденцией. И то и дело слышу, как дверь в приемную то открывается, то закрывается.

Какие-то странные посетители — девчонки из отела закупок заглядывают, смотрят на меня, удивленно хлопают ресницами и убегают.

Я даже отлучаюсь в туалет, чтобы проверить — может, помада размазалась или наизнанку надела одежду? Да нет, все в порядке. Да и пока иду по коридору, никто меня не рассматривает.

В полном недоумении возвращаюсь на свое рабочее место, и тут происходит новый визит. На этот раз без побега. Ну, потому, что Марина Ивановна слово «бег» попросту ненавидит, ну а еще, судя по взгляду, столь долгий путь от своего кабинета к приемной она проделала исключительно по какому-то важному делу.

— Алла, — покосившись на дверь руководства и после этого смело заняв кресло напротив меня, говорит она с ноткой какой-то досады. — Ты должна открыть мне секрет!

Киваю, и во все глаза смотрю на главного бухгалтера. Видимо, она прикинула, что леопардовыми стрингами продемонстрировать лояльность к семейству кошачьих, а, следовательно, и к генеральному, которого она туда прописала, шансы пока не столь велики. Поэтому теперь на ней блуза этой чудесной расцветки. Но меня заинтересовало не это.

А то, что на этой блузе не просто рисунок, демонстрирующий льва на привале. Этому льву пришили глаза, и как-то так ловко разместили зеленые блестки, что они взирают синхронно — в аккурат с левой и правой груди Марины Ивановны. А если она шевелится, эти глаза даже подмигивают, почти ослепляя.

— Любой? — уточняю, с трудом оторвавшись от этой картины.

— Нет, самый важный, — женщина склоняется ко мне, заставляя льва на кофте дважды моргнуть и делая из нас троих заговорщиков: — У тебя на столе ничего нет, но по должности ты должна быть в курсе. Для кого наш босс купил этот прекрасный цветок?

— Ни одного варианта, — признаюсь честно, как на духу. — Когда я пришла, он уже занес его в свой кабинет.

— Н-да… Я все анкеты перелопатила — ближайший день рождения у меня, но он только через три недели. Других претендентов нет, — сообщает главный бухгалтер и вдруг пугается: — Так! А если цветок действительно для меня, вдруг он за это время у него пропадет?! Зачахнет без должного ухода и ласки?!

— Надо верить в свое руководство, — напутствую ее, с трудом сдерживая улыбку. — Как-то же он справляется с клиентами, заказами, сотрудниками и финансовыми потоками.

— Ну, с финансовыми потоками это я ему помогаю справляться, — находится женщина, но немного смягчается, видимо, проникаясь коллективным духом компании. — Ладно, цветы надо принимать любыми и с благодарностью — ну подумаешь, чуть привянут. Откачаем. У тебя вообще кактус почти без колючек!

Смеюсь, соглашаясь с ней.

И вдруг слышу недовольный голос в селекторе:

— Каренина, мне еще долго ждать, когда вы допьете кофе и зайдете в мой кабинет?

Понятия не имею, как он узнал про кофе, если из кабинета не выходил. Репетировал на выходных взгляд сквозь стены? Или у него чутье сработало, как и с вязанием?

— О, а может, он решил подарить цветок тебе, — предполагает Марина Ивановна. — Неделю же ты с ним продержалась!

Бросив взгляд на еще одного Копперфильда, иду по вызову.

Тьфу ты…

Звучит многообещающе, а по факту, наверное, попросит сделать ему чашечку чая.

Едва войдя в кабинет и взглянув на лицо генерального, понимаю, что если он и вручит мне цветок, который стоит у него на столе, то исключительно в качестве поминального.

И как-то так сразу жить захотелось.

И желательно — долго и счастливо.