5 глава

Маша

Заснуть удалось не сразу. Какое-то будоражащее чувство от того, что совершенно незнакомый мужчина спит у меня на диване, не давало покоя. Я вроде не боюсь, но…

Эти татуировки, что прячутся под одеждой… Так хочется посмотреть…

В моей жизни хватало фриков, и неподходящих под каноны красоты мужчин. Почему-то мне казалось, что у них больше шансов растормошить то, что спит мертвым сном внутри меня.

Красавчики у меня тоже были… Взять хотя бы Пашу…

Воспоминания о нем разбудили и другие воспоминания. Более болезненные. Вернули меня в те времена, когда из маленькой счастливой девочки достали душу, выпотрошили и вернули пустую оболочку.

15 лет назад

В тот год зима пришла рано. И самое главное, она пришла со снегом. За декабрь его нападало столько, что вдоль дорог лежали сугробы и совсем не таяли.

В последние дни каникул погода радовала своим затишьем, и почти всё время мы проводили на улице.

В тот день мы пошли в парк кататься на санках. Там был высокий склон, его так укатали, что все дети прилегающих улиц были на этой горке.

Мы почти дошли, осталось перейти дорогу. Я шла первой, за мной Сава с санками. Рев машины. Савино: "Маша!". А потом толчок в спину.

Вот так я помню тот момент…

Я не видела, что произошло. Когда Сава меня толкнул, я упала лицом в снег. Пока встала, отплевываясь от попавшего в рот и нос снега, пока обернулась… Только хотела его отругать, как поняла, что что-то случилось.

Сава лежал на дороге, там была кровь. Стали собираться люди. Приехала скорая… Все происходило быстро, но я видела это как в какой-то замедленной съемке.

Мужчина, что был за рулём, не справился с управлением на скользкой дороге, что-то ещё с тормозами… Не помню… Тогда это было неважно. Важно было — чтобы Сава жил.

Сначала я ждала его дома. Но время шло, а его все не привозили.

Он был в реанимации. И вот уже две недели не приходил в себя.

Каникулы закончились, но идти в школу я не могла. Мама позволила мне горевать, она считала, я должна это пережить. Потом я попросила её отвезти меня к нему. Она договорилась и меня пустили в его палату.

Сава лежал в бинтах, обвешанный трубками, возле него противно пиликали аппараты. Я просидела там весь день. Пока тётя Люда, мама Савы, не забрала меня домой.

Я стала приходить каждый день. Я вставала в семь утра и вместо школы шла в больницу к Саве.

Когда мама узнала, что я совсем не хожу в школу, пригрозила, что меня к нему больше не пустит. Поэтому я стала ходить в школу, а потом сразу шла к Саве. Делала там уроки, читала вслух устные предметы.

И я не плакала. Никогда не плакала. А ещё я верила, что Сава скоро придет в себя.

На календаре март. За окном всё ещё не хотела уступать свои права зима. Было темно, холодно и сыро. И на душе моей было так же. Сыро и уныло.

Шестого марта. Я как всегда пришла после школы в больницу. Сдала вещи в гардероб, одела бахилы и белую накидку, что сделала для меня мама, и пошла в отделение, где под аппаратами лежал мой лучший друг.

Я вошла в отделение и направилась в палату, и тут меня останавливает медсестра.

— Машенька, тебе не нужно больше сюда приходить. — надежда расцвела яркими лучами, отогревая всё внутри.

— Его перевели? Он очнулся? — за последние месяцы я впервые улыбнулась. Молодая медсестра, кажется, её звали Катя, опустила глаза и тихо сказала:

— Нет, Машенька, его больше нет.

— Что за ерунду вы говорите? Нет? Где нет? Его в палате нет? — я стала злиться и нервничать. Понимать её слова я не хотела. — А где он? Скажите, куда мне идти.

— Машенька, я позвонил твоей маме, она сейчас придёт. — я обернулась к говорившему. Это был Сергей Михайлович, врач, с которым мама договаривалась, чтобы меня пускали к Саве. — Сава умер сегодня ночью.

А потом темнота. Я потеряла сознание. Когда открыла глаза, мама сидела рядом и старательно прятала слёзы.

Савы больше нет. Его больше нет.

В школе все знали, как мы с ним дружили, поэтому не лезли. Выражали своё сочувствие скупым "держись" или дебильным "ему там хорошо", или еще лучше "всё будет хорошо, обязательно". Или вот еще фраза — "всё пройдёт".

Правда, в моём случае это сбылось. Всё прошло. Точнее, всё ушло. Ненависть, злость, грусть, обида, радость, удовольствие, интерес, любопытство, надежда… Все те чувства, что раздирали меня, по очереди ушли. И те, что я испытывала, когда-то, в какой-то прошлой моей жизни — тоже. Осталась пустота, и вина… Ведь под колеса той машины должна была попасть я.

Учителя не трогали, учусь и учусь. Родители иногда спрашивали — всё ли хорошо. Но как ответить? Я здорова — да. В школе всё нормально — да. Вроде жаловаться не на что. Я и не жаловалась.

Со временем мой гардероб превратился в черно-белую гамму. Он такой и теперь. Я слышала или читала, что есть такая болезнь глаз, когда человек видит все черно-белым. Я же упорно делала свой мир таким сама.

Дашка и Сашка хотели что-то изменить, но не смогли. Потому что я не могу… Не могу, одеть красный или желтый. Нет, меня окружает всё те же серость и холод, как и тогда, когда я ходила в реанимацию к Саве, и видела через окно его палаты серое небо, а вокруг были белые стены. Я застряла там. Со временем, я научилась подстраиваться под окружающий мир, зеркалить эмоции при необходимости… Но мне, кажется, я все еще там…

В старших классах я смотрела на своих ровесниц, они смеялись, то ругались из-за парней, то наперебой рассказывали о своих похождениях. В них было столько эмоций, они были такими живыми.

Я решила, что мне тоже нужно выходить из своей скорлупы. Честно, мне очень хотелось почувствовать себя живой. Я иногда ходила на крышу нашей девятиэтажки, и становилась на самый край. У меня не было мысли уйти из жизни, но только так я понимала, что ещё могу что-то чувствовать. Там, на краю крыши, моё сердце начинало биться в грудной клетке с сумасшедшей скоростью. Давая о себе знать, сообщая, что оно живое.

Как-то в раздевалке на физкультуре, Таня, главная звезда нашего класса, завела разговор о парнях. Темой уже не первый раз был какой-то Паша из одиннадцатого "В". Какой он классный, какой красивый, и ещё куча всяких эпитетов со всех сторон полетело в его сторону.

Я решила узнать, что это за парень такой, что все девчонки чуть ли не кипятком от него писают. Поэтому попросила мне его показать.

Таня посмотрела на меня, как на что-то инородное, то что в мире не существует. Но, в каком-то смысле, она была права. Я ведь единственная не замечала ничего и никого вокруг, делая всё на автомате.

— Ой, Ворона, а тебе зачем? — ехидно спросила она.

Ворона — это я. Получила прозвище за то, что ношу только чёрное, да и сама брюнетка с черными глазами. (Небось какая-нибудь моя прабабка с цыганом нагрешила, а на мне все это отразилось.) Нет, я конечно могу белую блузку одеть на праздник. Ну, типа первого сентября или на линейку в конце года. Но так да, все мои вещи чёрные.

Пожимаю в ответ плечами, я сама не знаю зачем мне это нужно.

— Просто интересно, — отвечаю однокласснице.

На следующий день в столовой ко мне подсела Танька.

— Вон там, за столиком у окна в байке с красным капюшоном, — проговорила она, не сводя взгляда с того, кого описывала. Масленого такого, мечтательного взгляда. Еще бы облизнулась для полной картины.

Я посмотрела на объект её желания. Высокий, худощавый с копной непослушных каштановых волос, торчащих в творческом беспорядке. Красивый парень. Я же не совсем отмороженная, чтобы это не заметить.

— Ну что, Ворона, сейчас тоже на него будешь слюни пускать? Не надейся, — с грустью говорит она, — ему девчонки постарше нравятся.

— Бред, — фыркнула я, — просто было любопытно узнать, из-за кого твои трусы мокрые.

— Фу, — скривилась Танька, и ушла от меня.

Мой взгляд снова перешел на компанию парней, что, развалившись на не очень устойчивых стульях, сидели за столиком и над чем-то громко смеялись.

Осмотрела столовую. Половина, нет, большая часть девчонок пялилась на их компанию. В которой Паша, явно выделялся.