Глава 14. Галстуки

— Часто у них ночные посиделки?

Платон пожимает плечами.

— Не знаю. У них маленький ребенок, разве может быть иначе?

— Но им же нужно высыпаться! Ты что, совсем не помогаешь с внуком?

Увлеченно проглатывает один оладушек за другим.

— И все-таки, Платон.

— Я свои ночные бдения отсидел, когда Юля была маленькая.

— То есть, ты им не помогаешь.

— А что я могу? — разозлился. — Она еще кормит грудью, а Егор не успокаивается ни у кого, кроме как у нее на руках. Песенки, тетешки, стишки — все до задницы, когда ему нужна мать!

— А ей нужен балет…

— Что ты сказала? — хмуро уставился на меня.

— Ты слышал.

— Какой еще балет? У нее маленький ребенок, семья!

То есть, все еще хуже, чем я себе представляла. Платон даже не понимает, что балет из жизни Юли не исчез навсегда, она только поставила карьеру на паузу.

— И не смей снова закатывать глаза. Бесит страшно!

— Как тут не закатывать глаза, если ты жизнью своей дочери вообще не интересуешься?

— Не успела приехать, а уже раскомандовалась!

Он вдруг усмехнулся.

— Знаешь, тебя тут очень не хватало. Зря ты с армией так решила… Юля была бы на седьмом небе, если бы ты осталась в России.

— В качестве кого? Твоей содержанки?

— Я уже извинился, Лея… Это предложение никак меня не красит, но что есть, то есть. Такова моя жизнь… Ничего другого я предложить не могу. В чувства не верю, за новыми женами, как Ростов, не гонюсь. Но я мужчина и мне нужен секс. А за хороший секс я готов платить, сколько нужно.

— И со мной… Тебе было хорошо?

— Да.

— А если я… — мой голос осекся.

Платон будто окаменел.

— Закончи свою мысль, — говорит тем же голосом, каким когда-то велел открыть рот и дышать носом.

— Нет, это плохая идея.

— Не могу ее оценить, пока не узнаю.

— Забудь, — тряхнула головой. —Забудь, Платон…

Ну точно на меня до сих пор действует алкоголь. Иначе что на меня нашло? В своем уме такое ему предлагать?!

Он допил кофе и съел последний оладушек на тарелке. Вымыл руки и снова взялся за брошенные на другой стул галстуки.

Приподнял один, скривился, покрутил во все стороны другой.

— Какой галстук выбрать? У меня сегодня важная встреча.

— С кем? — постаралась, чтобы голос звучал ровно.

А если с Оксаной опять? Зачем он прихорашивается?

— Я думал, галстуки выбирают в зависимости от цвета костюма, а не от того, с кем предстоит встреча… И все-таки я скажу, раз тебе интересно. У меня встреча с одной женщиной. Я встречаюсь с ней на работе последние полгода.

— Так пригласи уже ее на свидание, чего ты пристал ко мне?

Откидываюсь на спинку стула, сложив руки на груди.

— А ну да, как я забыла, ты же считаешь свидания бесполезной романтической чушью… Значит, полгода вместе работаете, а ты до сих пор ничего не сделал? На тебя не похоже. Как так? Ты же сразу ноги врозь, рот нараспашку. По-моему, совершенно неважно, какой при этом на тебе будет галстук.

Что я делаю? Зачем подливаю масла в огонь?

Смотрит на меня ядовито-зеленым, пристальным взглядом. От одного только его взгляда в теле снова вспыхивают вчерашние искры.

— Умеешь завязывать галстуки?

— Еще бы, — фыркаю.

Я же не умею! Зачем я это говорю?!

— Тогда завязывай.

Жаль этого нельзя сделать на расстоянии или силой взгляда. Встаю на негнущихся ногах и обхожу стол.

Платон смотрит сквозь меня, куда-то в залитое дождем окно во всю стену. Видимо, там куда интереснее, чем здесь.

Беру со спинки стула один из атласных галстуков. Тот, что меньше всего подходит под цвет его костюма. Ну а что? Не передо мной же красоваться, а перед какой-то кикиморой с работы.

Где у него вообще изнанка? А начало у галстуков с узкой стороны или широкой? Да какое вообще начало?...

Платон любезно раздвигает для меня ноги, чтобы я подошла ближе.

Облизнув пересохшие губы, распрямляю ворот рубашки.

— По-моему, сорочку нужно застегнуть.

— И без тебя знаю, — огрызаюсь.

Берусь за последнюю пуговицу и застегиваю. Аккуратно, чтобы не коснуться даже случайно его шеи или подбородка.

Платон побрился. От него так приятно пахнет одеколоном, мылом и свежестью, а мне сейчас так не хватает под футболкой трусиков, не говоря уже о мозгах и нормальной одежде.

Теперь галстук.

Пропускаю его под твердым воротом и берусь за оба конца, судорожно соображая, как из него сотворить хоть какой-то узел.

И тут Платон касается моих голых ног.

Гладит чувствительную кожу под коленками, поднимаясь все выше. Забирается под края длинной футболки и поглаживает мои бедра, чуть ниже ягодиц.

Я остаюсь на ногах только благодаря тому, что держусь за его галстук, как за вожжи. Измученная томительной лаской, я только и могу что выдохнуть:

— Что ты делаешь?...

Его пальцы уже выше, он то оглаживает округлости моей задницы, то чувствительно сжимает. Большими пальцами при этом Платон оглаживает бедра спереди, не касаясь меня там, где я снова хочу ощутить его руки больше всего на свете.

— Пытаюсь понять, в какую игру ты играешь. То ты бросаешься на меня с голодным взглядом, то уверяешь окружающих, что по уши влюблена в другого. То флиртуешь с другим, то забираешься ко мне в постель голая. А теперь еще и ревнуешь. Или мне показалось? Я уже голову сломал над твоим поведением, Лея. Но самое главное, что я до сих пор не могу понять, это почему ты так смотрела на меня в аэропорту?

— Как так? — произношу едва слышно.

Не могу удержать на нем свой фокус. Мои глаза закатываются, ведь в тот же момент обеими руками Платон все-таки касается меня между ног.

Самым первым прикосновением он катапультирует меня едва ли не в космос. Мне не нужна прелюдия. Со вчерашнего дня я готова вспыхнуть от малейшей искры.

Его ласка становится бесстыдно быстрой, откровенной, и ее цель подарить мне наконец-то ускользающее наслаждение. Цепляюсь за его плечи. Галстук из моих ослабевших пальцев соскальзывает на пол.

Мое тело объято пожаром.

Я шире раздвигаю для него ноги, позволяя пальцам глубже погружаться в мое тело, доставляя то неземное удовольствие, которое возможно только с ним.

По телу пробегает дрожь, а дыхание замирает…

Но где-то в пиджаке Платона звенит телефон.

Чертыхнувшись, Платон отпускает меня и кое-как достает телефон.

— Это твоя мама, — произносит он, глядя на экран.

Меня трясет, я не то что говорить сейчас не могу, я просто вся, целиком, подчинена одной-единственной потребности, которая снова не утолена.

Видимо, по мне понятно, что говорить с мамой я сейчас точно не могу.

На звонок Платон отвечает сам.

— Да, Сара Львовна, слушаю… Где Лея? Так она у нас ночевала, зря волновались… Ну да, могла бы вам и позвонить, но эти дочери… Ну да, моя уже замужем, но я вас прекрасно понимаю…

А в моей голове в это время крутятся его слова про то, как я на него смотрела. А как? Я не знаю, себя в этот момент не видела.

Помню, что была счастлива, что Юля отправила за нами не мужа, а именно Платона. Я просто радовалась долгожданной встречи с ним.

— Нет, в клуб они вчера не пошли… Что? Лею все-таки видели в клубе? Не может быть! Наверное, обознались. Она ведь так изменилась…

Платон резко выпрямляется.

— В смысле?...  

Он напряженно вслушивается в телефон, бросая на меня необъяснимые взгляды. Что еще такое?

Мама, что ты там говоришь такое, что у него вся краска с лица сбежала?!

— Хорошо, я не буду говорить Лее, что вы звонили. До свидания, Сара Львовна.

Он откладывает телефон в сторону и смотрит на меня.

— Тебя видела в клубе какая-то бывшая одноклассница.

— Ясно. А тебя?

— Меня она не знает, так что описала твоей маме какого-то взрослого мужика, который затолкал ее дочь в уборную, а потом вошел следом за ней и закрыл за собой дверь.

— Дурацкая была выходка, согласись? — не могу сдержаться я.

— Я пытался настоять на том, что это была не ты… Но похоже, одноклассница была убедительней. Так что твоя мама считает, что этой ночью ты встречалась с этим своим… — Платон щелкает пальцами в поисках приличного слова, но так его и не находит. — И теперь Сара Львовна преисполнена священным материнским долгом найти его и заставить на тебе жениться. Потому что она не позволит, чтобы кто-то поступал так с ее дочерью на глазах у приличного общества.

Прикусив изнутри щеку, чтобы не засмеяться при виде побелевшего Платона, уточняю:

— Это все, что она сказала?

— Еще, что она этому мудозвону оторвет его яйца, потому что ей от него даже долгожданные внуки не нужны.

— Вот это вы попали, Платон… Сочувствую. А ведь всего-то и надо было, что голову вчера включить.

Он за какую-то секунду укладывает меня животом к себе на бедра и припечатывает ягодицы ладонью.

— Определись, Лея, — цедит мне на ухо Платон. — Пять минут назад ты текла от моих прикосновений и прекрасно даже не выкала. А теперь что началось? Правила со вчерашнего дня не изменились. Выкаешь — получаешь по голой заднице. Все просто.

— Отпусти меня, извращенец! Мало тебе вчерашнего? Хочешь, чтобы нас и дома увидели? Как ты Юле потом объяснишь, что меня через колено перекинул?

Поднимаюсь с его колен и поправляю футболку.

— Мама остынет, — говорю, — и она это не всерьез, ну про твои Фаберже…

— Мама твоя сказала, что найдет всех, кто был в том клубе. И найдет мудака. А мне мои Фаберже, знаешь ли, нравятся!

Смеюсь в голос, а Платон вдруг смотрит на меня как-то совсем иначе.

— Вьются… — хрипло говорит он. — Твои волосы снова вьются.

Касаюсь волнистых локонов и пытаюсь заправить их за уши. Я не хочу снова становиться одуванчиком с копной непослушных кудряшек. Почему Господь дал таким, как Оксана идеальные волосы, а мне какой-то синтепон вместо волос?

— Это все влажность… А еще я сегодня не расчесывалась нормально. Ужасно, должно быть, смотрится.

Но Платон ничего не говорит. Он только смотрит на меня в каком-то изумлении, словно в первый раз видит.

Потом все-таки поднимает с пола уроненный галстук, отряхивает, поглядывая на меня с неодобрением, и спрашивает:

— Если не умеешь завязывать галстуки, чего врешь?

— Как это не умею? — снова злюсь я. — Это ты меня отвлек!

Платон не может сдержать улыбки.

— Эта женщина, с которой я встречаюсь сегодня, мне в матери годится. Она мой новый бухгалтер.

— Тогда лучше взять второй галстук, — тоже честно отвечаю. — Этот никуда не годится. Да еще весь пыльный теперь.

На моих глазах человек, который сказал, что не умеет вязать галстуки, два счета справляется сам.

— Ты же сказал, что не умеешь!

— Я спросил, умеешь ли ты, но сам ничего такого не говорил.

Телефон начинает трезвонить снова. Платон быстро и хмуро отвечает, потом бросает мне:

— Мне пора на работу, подвезти тебя?

— Нет, я останусь. Помогу Юле с ребенком.

— Ты домой-то поедешь сегодня? Хотя бы за новым бельем?

Он снова пытается заглянуть под мою футболку, но получает по своей наглой руке.

— Боюсь, что я как приеду, так дома и останусь. Меня мама не выпустит.

— Дай знать, если Сара Львовна будет зверствовать.

— В каком смысле? — иду за ним в коридор, где он набрасывает на себя пальто. — Поможете мне отпроситься у мамы?

— Лея! — рычит он.

О боже, опять?!

С криком «Я случайно!» со всей силы вжимаюсь задницей в ворох верхней одежды. Платон пытается подступиться ко мне сзади и так, и эдак, но на этот раз я перехитрила его.

Впрочем, торжество длится недолго.

В мгновение ока его руки снова оказываются под моей футболкой. Платон очерчивает недоступные ему бедра, талию и останавливается на голой груди.

Сжимает ее обеими руками, так сильно, что я вскрикиваю, а потом большими и указательными пальцами стискивает и выкручивает соски, пристально наблюдая за моей реакцией.

Сдержаться я не могу. Но чтобы хоть как-то заглушить этот позорно громкий стон, я прикусываю нижнюю губу.

— Вчера я сомневался, но сегодня… Тебе же нравится, когда я так делаю! — удивляется Платон. — Получается, ты специально, что ли, нарываешься?

Для него я по какой-то необъяснимой причине взяла и бросилась в его объятия в самую первую встречу. И пока я молчу, Платон так и будет искать какого-то третьего в моей жизни.

Но если бы я была ему безразлична, то и он не делал бы всего того, чем он со вчера со мной занимается. Так? Если бы Платон хотел выбросить меня из головы или пресечь любое наше общение, то не лез бы мне под юбку при каждом удобном случае. Разве нет?

— Сейчас абсолютно случайно! — выдыхаю. — Клянусь.

— Допустим, — великодушно соглашается Платон. — Но зачем тебе это, Лея? Почему ты играешь со мной в кошки-мышки?

Этот полный надежды внутренний шепот так и подмывает признаться. Сказать ему правду. Рассказать о своих чувствах.

Слова жгут горло, как кайенский перец. Может, хватит ходить вокруг да около? Что будет, если я скажу ему об этом прямо сейчас?

— Я…

Голос срывается, а сердце вот-вот проломит грудную клетку. Неужели я верю в то, что он станет возиться с влюбленной дурочкой?

Да, мне станет легче. Тайна перестанет быть тайной, но Платона я потеряю. Уверена, он даже общаться со мной перестанет. Ведь чувства и отношения — не для него. Сколько раз Платон говорил мне об этом?

Платон оглаживает большим пальцем мою грудь, задерживаясь, как заядлый реаниматолог, на моем сердце.

— Как быстро стучит… Боишься?

Киваю.

Потерять тебя боюсь, вот чего я боюсь. А это неминуемо случится, если я дам себе волю.

А ты только скривишься и отмахнешься.

Нет, не захочет Платон возиться с какими-то там чувствами.

А если смолчу…

То скоро уеду, и все произошедшее между нами просто увезу с собой, как самый драгоценный и хрупкий сувенир, о котором никто не узнает.

Из квартиры доносятся голоса Юли и Кости, и Платон убирает руки из-под моей футболки. Отходит на шаг назад.

— Не бойся меня, Лея. Давить не буду. И руки распускать тоже перестану. Тебе нравится другой, это я хорошо запомнил.

На смену жару приходит холод. Моему дикому сердцебиению и наверняка отразившемуся на лице смятению он нашел собственное объяснение.

Вот пусть так все и остается.