Эпилог. Влад

Спустя семь лет

— Может, по пивку? — спрашивает Азиат, когда подъезжаем к его дому. — В программе: футбол, чешское фильтрованное и нарды. Как в старые добрые…

Я оборачиваюсь на сидение, заваленное мокрыми после дождя вещами. Плюс — в кузове лежит палатка, которую надо бы хорошенько просушить.

— Заманчиво, Серега, но на сегодня у меня есть программа поинтереснее: стирка, душ и… целый гаражный комплекс.

— Что еще за комплекс? — ворчит, выбираясь из моего «Рам Вагона» — новенького пикапа для охоты и рыбалки.

— Гаражный, на сто двадцать машиномест. С автомойкой и вертолетной площадкой. Почти… как настоящий, — смеюсь, пожимая его руку.

— Понял. А я приду сейчас и бахну, а потом футбол смотреть завалюсь. — Он забирает свой рюкзак и, махнув рукой, идет к подъезду.

Я смотрю на него… с небольшим сожалением, что вот так вот у него все, и ощущением, что я все в жизни сделал правильно. Может, это и прекрасно: иметь возможность спокойно и одному поваляться на диване, но расставлять коллекционные модели машинок на пластмассе, обклеенной наклейками, в свои сорок восемь мне как-то больше по нраву.

С этими мыслями еду к нам домой…

Пять лет назад Федерика вдруг задумала переезд. Даже удивился, зная ее привязанность к старому, небольшому коттеджу, но идею мгновенно подхватил: места и правда в нем было маловато. Продал квартиру, сбережения подсобрал, так что ее большая «шоколадная фабрика» осталась почти нетронутой.

Автоматические ворота открываются только после того, как проезжаю пост личной охраны — с недавних пор обязательный пункт жизни Федерики, который я сумел отстоять.

Загоняю пикап в гараж, выхожу и еще минуты три на него просто любуюсь.

Почему?..

Да потому что это бомба и я, черт возьми, счастлив, как семилетний пацан, которому на Новый год задарили игрушку!..

Посудите сами: полный привод с подключаемым передним неразрезным мостом и полная, стопроцентная мать ее защита узлов днища. Такого котеночка можно посадить брюхом на пень и возить за уши из стороны в сторону — с пикапом ничего не случится. Он преодолевает все: бездорожье, лед, воду. Только кофе в постель не приносит.

Еще раз взглянув на «Рам», закрываю гараж, а потом вспоминаю про долбанную палатку.

— Твою мать, — растираю уставшее лицо и нехотя снова жму кнопку на пульте.

Ворота уезжают под потолок.

— Любишь рыбачить, люби и батрачить, Владислав Алексеевич, — ворчу, доставая тяжелый мешок. — Ишь, разнежился, машину ему подарили. Барышня, блядь!..

Утаскиваю палатку на газон, по пути аккуратно распинывая детские велосипеды без колес. То ли мода новая, то ли я отсталый, но, когда в первый раз увидел — знатно охренел, а Федерика сказала, что это бе-го-вел и я про такое чудо техники не в курсе, потому что я старенький. Так и сказала.

Беговел. Ребенок на таком едет, отталкиваясь ногами от земли. Глупость полная, но лишь бы дитяткам нравилось.

Вообще, мы с женой любим друг над другом подшучивать на тему возраста, правда, я делаю это крайне редко и четко выверяя каждое слово, а то она потом обижается и губы свои дует.

— О, пап, — выбегает из дома Маша и резко останавливается на террасе. — Ты… приехал? — оглядывается.

— Приехал, — усмехаюсь, развязывая шнурки на чехле. — А что? Не должен был? — посматриваю на высокие окна, в которых горит уютный, теплый свет.

На улице еще не смеркается, но уже вечереет. Конец лета на дворе.

— Почему это, мы тебя ждали, па-поч-ка!.. — Маня прищуривается хитро и отбрасывает за плечо кудри-пружины.

Тоже прищуриваюсь.

С ней вообще ухо надо держать востро, иначе как безропотного кузнечика проглотит, исслюнявит и под свои длинные ноги выплюнет.

— Я пойду, папочка… — проходит мимо и пытается меня обнять.

— Грязный весь, Маш… — ругаюсь.

Смеется и все равно обнимает, звонко целует в щеку.

— Ты такой бородатый, — заискивающе улыбается.

И, кажется, наконец-то понимаю в чем дело…

Осматриваю короткий топик под легкой розовой джинсовкой и узкую юбку чуть выше колена.

— Куда это ты такая в пух и прах раздетая?..

— К Мирке, — дочь кивком указывает в сторону соседней улицы. — С ночевкой. Мамочка разрешила…

Усмехаюсь.

Родители Мирки в отпуске, а ей самой пятнадцать, и она каждую ночь развлекает соседей, врубая современные хиты на полпоселка. Слава богу, до нас звуки не доходят, но мужики из охраны жаловались. Спать просто невозможно.

Смотрю на улыбающуюся Машу и — если по чесноку — расстраивать ее не хочется, но родительство — это тебе не сачком летающих бабочек ловить, иногда и разбегающихся тараканов тапками бить приходится.

— Домой, Маш, — тихо говорю, киваю на дверь и дальше разбираюсь с палаткой.

— Но почему, пап?.. — она нервничает.

Началось.

— Не почему… Просто — домой. Отставить разговорчики. Никуда не пойдешь. Ты время видела?

— Я тебе что, новобранцы твои? — ставит руки на пояс.

Итить, деловая!..

У кого только научилась?..

— Домой.

— Так я же с ночевкой. Мама разрешила, — чуть мягче повторяет.

— А я — нет!..

— И папа разрешил, — ставит мне в претензию.

Побединский, блядь.

Детей раз в год видит и то по праздникам, но с барского плеча все «разрешает», а нашей манипуляторше только это и надо. А ведь тут как с конфетами в ее детстве не получится… Потому что такие «конфетки», как ночевки без родителей, да еще и с ребятами постарше могут быть ой какими горькими.

— Молодец-огурец у тебя папа, Маш. А я не молодец — я не разрешаю.

Молчит.

Злится и молчит.

А я каждый раз жду: что-нибудь в духе «он мне родной, а ты нет» ляпнет. Когда-нибудь, наверное, таки додумается. Обидно будет, но по хрен.

Переживу.

Переживем.

Моя дочь с ночевками по поселку бегать не будет. И старшая не бегала. Вон какая умница-раскрасавица выросла. Замуж недавно вышла. На свадьбе чуть не прослезился, а со дня на день вообще дедом стану.

— Пап…

— Маш, тебе всего одиннадцать.

— Мне уже ОДИННАДЦАТЬ, папа! — разводит руками и произносит раздуто. — Я уже подросток!.. — шмыгает носом.

— Ты еще не подросток.

— Подросток, папа!.. Я читала. Всемирная Организация Здоровья говорит, что подросток — это уже с десяти лет, — вытягивает губы уточкой.

— Всемирная Организация Здоровья может первоклассникам водительские права раздавать. Мне это фиолетово, мы здесь своих детей сами вырастим. По старинке. Без их абракадабры. Подростковый возраст начинается с тринадцати лет. И тогда мой ответ не изменится. Никаких ночевок без взрослых. Я. Сказал. Домой. — делаю голос построже.

— Папа! — Маша топает ногой, а ее большие, подведенные чем-то голубым глаза стекленеют. — Я… я… я… я на тебя обиделась. Воть!.. — по-детски выкрикивает и, яростно вдалбливая газон босоножками в землю, несется в дом. Как сигнальная ракета.

— Подросток она, твою мать, — усмехаюсь и ворчу под нос. — Кукол иди спать укладывай и молока выпить не забудь… С ночевкой собралась…

Оставляю палатку так. Захожу в дом и устало валюсь на банкетку в прихожей.

Пушистый тут как тут. Трется об колено.

— Ну чего ты, Пух? Как?.. Чего нос сухой?.. Не болеешь?..

Старый стал. Да и скучно ему…

Джесс три месяца как усыпили. Старость взяла верх... Вроде и собака-то так, с мизинец. Пробник ведь. А когда хоронил, в душе свербило, мама не горюй. Изрыдались тут всем составом.

Это жизнь…

У всего есть начало и у всего есть конец. И мы не молодеем.

Прислушиваюсь к голосам в кухне. Сначала думаю, что Машка на меня жалуется, но потом опознаю по интонации Киру Осипову.

— Мы не встречаемся, Фед-де-рика. Нет, нет и нет!.. — голосом явно подшофе говорит.

— Ой, дорогая, ну сколько можно? Вы с Андреем уже пять лет живете вместе.

— Мы не живем вместе!

— Ну, вот сколько раз в неделю ты ночуешь у него? — хитро интересуется моя ненаглядная.

— Ик… Шесть. Все, кроме понедельника, когда мне в офис на планерку надо. Он как раз через дорогу от моего дома, — растерянно произносит Кира.

— Ну вот видишь. В отпуск вы — вместе, выходные — вместе, и у тебя с ним — оргазм!.. Ты сама говорила!..

Закатываю глаза и мысленно закрываю ушки. Представлять секс Попова — не очень-то и приятно. Не сильно его долюбливаю, но стараюсь относиться уважительно, как и к пианисту.

— Я его терпеть не могу, — стоит на своем Кира.

— Ты его любишь, дорогая, — Федерика произносит мягко-мягко. — Всю жизнь его любишь.

— Ненавижу!..

— Любишь-любишь…

— Ой, — голос Осиповой ломается. — Кажется, ты права!..

— Ну вот видишь! Давай еще шампанского выпьем!..

Что это у них за праздник?.. Мужа нет, жена в пляс?..

Поднявшись, снимаю спецовку. Три дня дома не было. В Нижнем Новгороде с мужиками рыбачили. Очередной плод любви русско-татарского союза обмывали.

— Добрый вечер, — заглядываю в просторную, светлую кухню.

— Ой, Влад, — моя озирается и резко подскакивает, расправляя длинную, шелковую юбку. — Ты приехал?

— Приехал! А что? Не должен был? — усмехаюсь и, едва касаясь, отвечаю на поцелуй. — Грязный весь, Федерика.

Она смеется и все равно обнимает.

— Я тебя ждала. У нас ведь такое событие, Влад. Даша два часа назад родила, Леон звонил.

— Поздравляю, — широко улыбаюсь и обнимаю ее крепче. — Вот это новость! Нормально все у них?..

Федерика стирает набегающие на глаза слезы, отлепляется от моей груди и идет к столу. Стоя ко мне боком, разливает шампанское.

— Вроде все хорошо, Леон уже дома, отсыпается. С их сыночком все хорошо: здоровый мальчик, крепкий. И Эльза к брату приехала, взяла выходной на практике. Кое-как отпустили, больница ведь. И вообще… Ты представляешь, я теперь бабушка!..

Осматриваю взволнованное лицо с радостно-блестящими глазами, чуть покрасневшими щеками и порозовевшими губами, и опускаю взгляд до выреза на узкой футболке, под которой прорисовывается кружевной бюстгальтер.

Грудь взволнованно поднимается и опускается.

Бабушка, твою мать!..

Одна подросток, вторая — бабушка…

А я тогда кто? Кевин Костнер?..

— Ой, я пойду, — подрывается с места Кира и поправляет прическу. — Поеду…

— Тебя увезти? — спрашиваю, оценивая степень ее трезвости.

Не хотелось бы, конечно, — сил нет, как устал, но не предложить не могу. Негостеприимно.

— Не надо, Влад. Я Львеночку позвоню… — хватает свой телефон.

Мы с Федерикой обмениваемся улыбающимися взглядами.

— А где все?.. — спрашиваю. — Машу я уже видел…

— Ты ей запретил ночевать у Миры? Она только что рыдала на весь дом…

— Запретил.

— Я так и знала, — качает головой Федерика, но не возражает.

Конфликтов на эту тему у нас почти не было, а если и были какие, то мы всегда разговаривали.

Не большой фанат «поточить лясы», в отличие от того же Русского, но с женой вроде как надо. Жизнь научила, что замалчивать нет смысла. Только хуже будет.

— Так где все?

— С Брониславой Никифоровной и няней на площадку ушли. Скоро придут. Мы ждали тебя. Я сейчас ужин разогрею.

— Я в душ, — киваю глупо улыбающейся в экран телефона Кире. — Пока.

Поднимаюсь на второй этаж и, выстояв полминуты у Машиной двери, все-таки иду в спальню. Раздевшись, отправляю вещи в стиральную машину и запускаю программу на три часа, чтобы ушли въевшиеся запахи костра и бензина. По-армейски быстро моюсь и пока надеваю пижамные брюки и чистую футболку, уже слышу доносящийся с первого этажа детский визг.

— Папа, — залетает в спальню наш четырехлетний Добрыня. — Папа пвиехав.

— Привет, сын, — еле успеваю его поймать и обнимаю, путая светлые волосы на затылке. — Ну как вы тут, бойцы?..

В дверном проеме замечаю Ивана. Он скромно переминается с ноги на ногу.

— Ну, чего ты там стоишь? Иди сюда, — смотрю, как он бежит к нам, и подхватываю второй рукой. — Как вы тут, бойцы? — повторяю.

— Папа, мы на пвощадку с бабой Бвоней ходиви… Я там с говки катався и пвыгав с нее, вообще не боявся, — Добрыню, как обычно, не перебить. Весь в мать-начальницу. — А Ванька боявся. Ха-ха, — смеется в кулачок.

— Никогда не смейся над тем, кому страшно, — останавливаю его веселье.

— Извини, бват, — сын тут же хмурится и еле сдерживает слезы. Критику не любит. — Я ведь не звой, папа. Пвосто он ставше, а всего боится! Вазве так бывает?

— Во-первых, Ваня старше тебя всего на полтора года, а во-вторых, запомни: у страха нет возраста и нет пола. Завтра все вместе пойдем на эту площадку, посмотрим, чего ты там боишься, Иван, — подбадриваю.

— Спасибо, папа, — он обхватывает мою шею и, видимо, планирует мое удушение. Сжимает.

А я вспоминаю, как он у нас появился…

Два года безуспешных попыток забеременеть привели к тому, что мы с Федерикой приняли взвешенное решение взять ребенка под опеку. Долго готовились, ездили по детским домам, как это ни кощунственно звучит — выбирали ребенка. Чтоб раз… и наш был. Это только прочувствовать можно. Девочка, мальчик… Тогда было неважно.

Пока искали, так и забеременели, но от идеи опекунства не отказались. Почему-то было понятно, что Бог нам шанс дал, потому что мы на правильном пути.

Родился наш Добрыня-Теодор — сильный, крепкий пацан на четыре с половиной килограмма.

А где-то через полгода мы возобновили поиски.

Иван…

Он мне сразу понравился. Скромный, воспитанный парень с большими, зелеными глазами и русыми волосами. Будто свой. И подошел он ко мне сразу, как-то доверился. Сердце тогда екнуло, а единственное сомнение, которое было — это его возраст. Всего два года. Мать от грудничка отказалась, отца и не было. Документы оформили быстро.

Так, Ваня переехал к нам, и растут они с Добрыней. Вместе. Когда-то дружно, когда-то не очень. Темпераменты у них разные, но главное — оба здоровые. А доброту и смелость мы воспитаем, это ничего.

До позднего вечера занимаюсь младшими детьми. Соскучился, да и жене разгрузка. Слышу, как она созванивается с родителями, чтобы порадовать их новостью о пополнении в молодой семье Леона. Плачет от счастья, радуется.

А когда мальчики засыпают в своей комнате, захожу в спальню и застаю жену за туалетным столиком. Наклонившись, обнимаю ее сзади и разглядываю наше отражение в круглом зеркале на стене.

— Армия спит?.. — она спрашивает, ласково поглаживая мои запястья.

— Спит, — смеюсь и поднимаю Федерику из кресла, чтобы сесть самому, а затем тяну к себе на колени.

— Как твоя новая машина? — спрашивает она, складывая руки у меня на плечах.

— Нормально, — отвечаю невозмутимо.

— Просто… нормально? — смеется.

— Не надо было, — ворчу по-стариковски. — Дорогой подарок вышел. Больше такие не дари. Не приму. Услышала?..

Она задирает подбородок и тоже, кажется, планирует мое удушение.

— Я тебе что, новобранцы твои?.. — сердится.

— Блядь, — ржу в потолок. — Где-то я сегодня уже слышал…

— Но тебе хоть нравится, Влад? — обижается. — Я ведь старалась, выбирала то, что тебе бы и правда понравилось. Это же как игрушка для взрослых мальчиков. Консультант в салоне очень хвалил, говорил, что любой рыбак или охотник в восторге будет. А ты «дорого, дорого». При чем тут это?..

— Не психуй. Нравится, конечно. Да я в ахере!.. — окончательно ей сдаюсь и, разглаживая по часовой стрелке шелк на ягодицах, рассказываю. — И мужики заценили. Все прокатились, все сказали, что у меня жена лучшая.

— Так уж и все?..

— Тимур, Антоха, Серега, Костя, Микула — все.

— Ну… хорошо, — смягчается Федерика и трется носом о мое небритое лицо. — Еще бы с Машей нам поговорить. Она ведь из комнаты так и не выходит.

Проблема…

— Ладно, — призывно шлепаю мягкое бедро и, дождавшись пока она встанет, поднимаюсь сам. — Пойду на ковер к нашей принцессе. И с королями такое бывает…

— Иди-иди. И будь с ней помягче, Влад. Она ведь… девочка…

— Да я с ней всю жизнь гуттаперчевый. Куда уж мягче?..

— Я знаю, но все равно — помягче, Владь.

— Разберемся. Нежные все!.. — иду на выход.

Опять ворчу, получается?.. Вообще, часто за собой это замечаю. Старый стал.

Три раза постучавшись, тихо спрашиваю:

— Маш, можно?..

Молчит.

Приоткрываю дверь настолько, чтобы не снести ее личные границы к херам. Кто их вообще придумал и когда? До сорока лет ничего такого не слышал.

— Маш?..

— Что? — доносится грубое с кровати.

Заглядываю.

— Я там рыбу привез с Волги. Живую. Пойдешь смотреть?..

— Пойду, — она поднимается и пальцами вытирает раздутое от слез лицо.

— Я… я тебя внизу подожду… — сипло говорю.

Слетаю с лестницы и хожу из угла в угол.

В моей груди кто-то сильно виноватый раздувает огромный шар. Перегнул, наверное. Я хреновый отец. Каким был, таким и остался. С одиннадцатилетним ребенком поговорить нормально не могу.

— Я готова, — Маша невозмутимо спускается, по пути застегивает спортивную кофту. — Ну? И где там твоя рыба?.. — зрачки совершают почетный круг и закатываются.

— В багажнике, в гараже, — иду на улицу.

По разложенной на газоне палатке пробегает Каринка. Кстати, после шестых родов перевязанная.

Открываю ворота, включаю свет и расстегиваю замок на рыболовном кане.

— Вот. Рыба, Маш!.. — отхожу подальше, чтоб посмотрела.

Она, гремя шлепками, подходит ближе и, ухватившись за крышку багажника, привстает на носочки.

Тянется, но дотянуться еще не может. Потому что мелкая.

— Иди сюда, подросток, — не выдерживаю и подхватываю ее на руки.

Машка легкая, но уже не как одно перышко, а как целая подушка из них.

— Папа, — недовольно произносит, но хватается за мою шею и заглядывает в кан. — Я просто небольшого роста, а так-то уже взрослая…

— Напиши там своим, в ВОЗ-то. Чтоб и роста тебе, если что, поднакинули…

— Папа, — теперь смеется. — Какие они красивые. Это карасики?

— Карасики и ерши.

— А мы их отпустим?..

— Вообще, я думал, скормить их Каринке.

— Зачем Каринке? — пугается. — Надо их отпустить, пап.

— С ночевкой к Мирке? — смеюсь, а она снова дуется. — Ладно уж. Съездим завтра, отпустим.

Машка поворачивается и смотрит в глаза.

— Вместе?..

— Вместе, Маш.

— Круто.

— Ты прости меня. Я тебе нагрубил, но это все для твоего же блага.

Тут же улавливает, что даю слабину.

— Просто Мирка, она ведь… — тараторит и третья за вечер обнимает за шею так, будто планирует мое удушение.

— Я тебя все равно не отпущу, — одергиваю и, выключив свет, несу Машку в дом, пока она раскидывает шлепки и радостно визжит под адский треск моей сорокавосьмилетней спины.

— Папа, я тебя люблю, — говорит она, когда закрываю дверь ее комнаты. — Хоть ты и вредный. Все равно самый лучший!

— Я тебя тоже люблю, Маш. Спокойной ночи.

В состоянии полного удовлетворения обхожу дом и закрываю все окна, а затем все-таки заканчиваю с палаткой. Совесть не позволяет так оставить.

Когда возвращаюсь с улицы, носом улавливаю аромат своего счастья. Сложно сказать, чем именно пахнет… Просто нравится и хочется сюда возвращаться. С учений, на которые меня часто приглашают в качестве тренера, с рыбалки, из Ласточки, в которую мы так и ездим каждое лето. Всегда хочется вернуться сюда, подняться по лестнице, зайти в спальню и увидеть любимую женщину, которая все это воплотила в жизнь.

Федерика, с кем-то поговорив, убирает телефон на тумбочку и отбрасывает краешек одеяла, приглашает к себе. Глаза загадочно блестят в приглушенном свете от ночника.

Устраиваюсь рядом и крепко ее обнимаю.

— Бабушка значит!.. — посмеиваясь, сую руку под подол шелковой сорочки.

— Знаешь старый анекдот?.. — шепчет.

— Какой?

— Не так страшно спать с бабушкой… — она поднимает на меня лицо, и я замечаю, что ее лицо влажное от слез. — Как стать дедушкой!..

— И что это значит? — мое сердце пропускает глухие удары.

— Пашка родила… Ты теперь дедушка, Владислав Алексеевич!.. Поздравляю!..

Счастливо откидываюсь на подушку и, блаженно улыбаясь, пялюсь в потолок.

У всего есть начало и у всего есть конец. И да, мы не молодеем, но вот, в жизни наступает новый этап: наши старшие дети становятся родителями, Федерика - самой обворожительной бабушкой, а Отец получается... Дедом!..

Дедом!..

И я чертовски этому рад...