42

Дергаюсь, не ожидая ее тут увидеть. Да и вопрос очень странный. Кому как не ей знать, что я никого не заставляла.

Владимир с явной неохотой отпускает меня. В его глазах мелькает досада. Я же быстро отхожу от него. Только бы мама ничего не заметила!

Оборачиваюсь.

Она улыбается во весь рот. Вот-вот медом весь двор зальет.

– Ах, какой мужчина рабочий. Не то что Колька. А про баньку это вы правильно сказали, Владимир. Раньше мы ее каждую пятницу топили, а теперь и дров нарубить некому. Но печка исправная, ее еще мой муж своими руками делал.

Мама трещит, а мне хочется провалиться сквозь землю. Что вообще это было? Мне показалось, или Владимир в самом деле хотел поцеловать меня? А я собиралась ему это позволить!

Мне стыдно смотреть на Владимира (он же теперь непонятно что обо мне думает!), но взгляд сам собой постоянно возвращается к нему. К насмешливому и такому понимающему прищуру синих глаз, тонко изогнутым губам, гладко выбритому подбородку, сильным ключицам в распахнутом вороте рубашки…

Взгляд скользит ниже.

Ничего не могу поделать с собой.

У Владимира гладкая кожа, под которой перекатываются рельефные мышцы. Тело не перекачанное, но подтянутое, сухое и жилистое. От пупка вниз идет тонкая темная дорожка и исчезает за краем брюк…

Гулко сглатываю, уставившись на пряжку его ремня.

Кажется, я уже не красная, а пурпурная: от стыда, смущения и не вовремя разгулявшихся тайных желаний.

– Ой, ну все, не мешаю. Попаритесь сегодня с Катюшкой от души. Нет ничего лучше от разных хворей, чем банька! На чердаке даже веники есть. И березовые, и дубовые. Сейчас полезу, достану.

Мамин голос возвращает меня в реальность.

Это она сейчас что сказала?

– Мама!

– А что? – и снова этот наивный взгляд простой чукотской девочки. – У нас там места много, вдвоем поместитесь. А если стесняешься, так я вам простынки дам.

У меня от возмущения даже в горле першить начинает.

– Не беспокойтесь, Светлана Генадьевна, – вмешивается Владимир. Я жду, что он откажется от бани, но не тут-то было. Этот гад говорит: – Покажите, где у вас вход на чердак. Я сам достану веники. Сто лет в бане не был.

И смотрит на меня с насмешливым интересом.

Решил взять на “слабо”?

Меня его поведение злит. Пора прекращать этот балаган.

– Владимир Данилович, – улыбаюсь с самым елейным видом, – так может вы и охранников своих пригласите? Что же они полдня уже в машине сидят. Пусть бы тоже попарились, кости размяли…

В глазах Барковского что-то мелькает. Предупреждение? Вызов?

– Язва ты, Катька, – ворчит мама. Ей мое предложение, похоже, не нравится. – И в кого такая пошла?

Она уходит, явно давая нам возможность остаться вдвоем. Но я разворачиваюсь и топаю вслед за ней. Нет у меня ни малейшего желания заводить романы с Барковским. А тем более париться с ним в одной бане!

Хотя…

Воображение тут же рисует картину: обнаженный Владимир лежит лицом вниз на полке. Только поджарые ягодицы стыдливо прикрыты полотенчиком…

Нет, в топку полотенчико. Пусть так и лежит с голой задницей! А я стою рядом, с кровожадной улыбкой на лице и дубовым веником в руках.

Ух! Я бы его попарила от души! Да так, чтобы он на коленях пощады просил!

Представила голого Владимира на коленях и… у самой чуть колени не подогнулись. Уж слишком горячо стало внутри. Словно в меня плеснули жидким огнем.

Меня слегка потряхивает от эмоций. Прибавляю шаг, желая быстрее спрятаться в доме. Только бы никто не догадался о моих мыслях!

– Ох, – вздрагиваю, когда Владимир касается моего плеча.

Сердито смотрю на него:

– Обязательно так подкрадываться?

А у самой заполошно бьется сердце.

– Ты такая милая, когда сердишься, – как ни в чем не бывало улыбается Барковский.

Открывает мне дверь. Пропускает вперед. Его руки уверенно ложатся мне на плечи. По телу бегут мурашки. Куртка скользит вниз. Я чувствую спиной, что Владимир стоит близко-близко. Так близко, что его дыхание шевелит волосы у меня на затылке.

Я цепенею. Мы вдвоем, в полумраке коридорчика. Не знаю, о чем он думает, но у меня обостряются все чувства. Дыхание учащается, в горле пересыхает, и я сглатываю застрявший комок.

Владимир не торопится. Его ладони по-хозяйски гладят мои плечи, ведут вниз по рукам, потом одна ладонь ложится между лопаток. От нее идет такой жар, что я невольно выдыхаю.

Нужно скинуть эту наглую ладонь! Отойти. Возмутиться!

Но я продолжаю стоять, слушая, как кровь грохочет в ушах. Мои щеки пылают.

– Вот и все, – говорит Владимир абсолютно спокойным голосом. – Можем идти.

Все? Он о чем?

Выныриваю из дурмана.

Я думала, он меня тут облапать решил, а он всего лишь повесил мою куртку на гвоздик!

На кухню вхожу вся красная. Владимир придерживает меня за талию. Не знаю, как это воспринимать.

Мама с улыбкой смотрит на нас.

– Садитесь, садитесь, – говорит она, разливая по тарелкам густую похлебку.

Я подхожу к ней и помогаю. Только бы не стоять рядом с Барковским.

Руки слегка подрагивают, когда я расставляю наполненные тарелки. Все тело горит от того взгляда, что я мельком ловлю на себе. Нельзя так смотреть. Я же всю посуду побью!

Наконец, мы рассаживаемся.

Владимир пробует мамину стряпню. Тянется за хлебом, но она успевает ловко выхватить кусок прямо у него из-под носа.

– Ой, вы пампушки попробуйте! Их Катюша сама пекла, – мама придвигает ближе к нему тарелку с еще теплыми пампушками. – И в соус чесночный макайте обязательно. Катюша у нас спец по соусам.

На меня кидают заинтересованный взгляд. Ну, да, творог закончился быстрее, чем тесто. Вот я пампушки и сделала. Не пропадать же добру.

А мама все нахваливает и нахваливает меня. Будто продать решила.

– Мам, – я скептично смотрю на нее.

– Что “мам”? Владимир, вы еще гуляш попробуйте, его тоже Катюша готовила.

– Обязательно, – улыбается он.

Я готова провалиться сквозь землю.

– А ваших людей покормить не надо? – вспоминаю некстати. – Они там голодные…

– Я их отпустил.

– Что? – непонимающе смотрю на него. – Почему?

– Правильно, – вмешивается мама, – пока баня натопится, уже вечер будет, темно. А у нас тут дорогие плохие. Я вам в зале постелю: попаритесь вволю, выспитесь, а завтра спокойно в город вернетесь.

Я смотрю на них, открыв рот. Когда спеться успели?

– Мама!

– А что “мама”? – она пожимает плечами. – Вон, лучше положи гостю добавки!

Гость прекрасно справляется и без меня. Сразу видно, человек чувствует себя как дома: не стесняется, насыпает себе побольше. Потерей аппетита не страдает.

Я с замиранием сердца смотрю, как он подносит ложку ко рту. Понравится мой гуляш или нет?

В эту минуту для меня нет ничего важнее на свете, чем ответ на этот дурацкий вопрос.