Глава 67

Роман

Сознание возвращалось рывками – не как сон, а как падение сквозь темную воду.Шорох.Лязг металла.Чужие голоса, низкие, гортанные, знакомые по десяткам командировок – местные.

Запах дыма и козьей шерсти. Земля под спиной. Ледяной холод.

Пытаюсь открыть глаза – получается только наполовину.Веки тянут кожу. Больно так, будто лицо – одна сплошная рана.В груди – иглы. Ломит ребра. Плечо – не моё.

Голоса сливаются в гул, потом кто-то касается моей руки. Осторожно.Слышу слово: «живой».

Мне легче бы стало, если бы сказали «нет».

Как я выжил?Я же помню всё: вспышку, воздух, который вырвало из лёгких, удар, тьму.Я должен был упасть вместе с машиной.И не почувствовать ничего после.

Но что-то, видимо, пошло не по плану.

Очнулся я уже в доме.Низкий потолок, стены из саманных кирпичей. Пахнет молоком и дымом от печи.Под боком шерстяное одеяло, грубое, царапающее.Рядом старик в тюбетейке. Сидит на табурете, смотрит на меня как на что-то, что упрямо отказывается умирать.

Он говорит что-то по-казахски. Я понимаю только смысл – лежать, не двигаться.

Я пытаюсь дотронуться до лица, старик перехватывает руку.Слишком резко. У меня невольно вырывается стон.

Он качает головой.Приносит миску воды.Держит так же осторожно, как держат детей.

Я пью, и каждая капля как лезвие по горлу.

Хочется спросить, давно ли я здесь.Но голос – это отдельный ад.Пытаюсь сказать хотя бы «спасибо».Выходит сип.

Старик кивает – понял.

Первые дни я почти не существую.Лежу, проваливаюсь в забытье, возвращаюсь.Холодные руки смазывает лицо мазью, пахнущей травами и спиртом.Кто-то перевязывает грудь.Потом подносят бульон.

Всё вокруг как чёрно-белое.Иногда слышу детский смех. Иногда ветер за стеной.Редко звук вертолёта где-то далеко, и в этот момент я хочу исчезнуть под одеялом.

Если меня найдут, всё закончится.Не так, как я хотел.

Тело болит, но мысль болит сильнее: Аня.

Я вижу её каждый раз, когда закрываю глаза.Смех, который она прятала за ладонью.Как смотрела, когда думала, что я не вижу.Как шептала мое имя, будто боялась, что оно обожжет язык.

Я сжимаю зубы, чтобы не выть.Лицо болит еще сильнее.

И я думаю только об одном: она должна быть в безопасности.С Сергеем – да, даже так.Там, где моя жизнь её больше не касается.

На третий день приходит мужчина лет сорока.С женщиной – видимо, фельдшер из районного посёлка.Осматривают меня быстро, уверенно.Говорят между собой – часть слов я понимаю.

Опасный ожог.Глубокий.Половина лица в рубцах, но заживает.Ребро – перелом.Плечо – смещено, уже поставили.Повезло, что не умер сразу.

Потом мужчина говорит старому хозяину дома что-то вроде:«Надо в больницу. Ему нужен аппарат. И капельницы. И антибиотики нормальные».

Мне не дают возразить.

И правильно делают – я бы не смог.

Дорога в больницу – отдельный кошмар.Полутемная машина, каждая кочка – удар в ребра.Слышу собственное дыхание – хриплое, как рваная плёнка.

Спать нельзя.Но тело отключается само.

Просыпаюсь от яркого света.

Больница небольшая, провинциальная.Простыни жесткие, стены облупленные.Но здесь чисто. И тихо.И это лучше, чем тишина внутри.

Врач приходит утром.Молодой. Уставший.Спрашивает, как меня зовут.

Я хочу сказать: «Роман Савин», но губы не слушаются.Получается только:

– Роман…

Он даже не пытается узнать остальное.Записывает в карту что-то вроде «Роман. Нет документов».

И это моё спасение.

Пока я никто, меня и не ищут.

Хотя… как бы глупо это ни звучало, часть меня хочет быть найденной.Чтобы всё это, наконец, закончилось.

Я не знаю, сколько проходит времени.Считаю не дни, а перевязки.Не недели, а смены капельниц.

Иногда смотрю в окошко – там степь.Железная, бесконечная.Как будто весь мир выцвел.

Своего отражения я не вижу.Зеркал здесь почти нет, а когда приносят таз с водой, я отворачиваюсь.

Понимаю по взглядам медсестёр: лучше не видеть.Пока не готов.

Когда смогу посмотреть на себя, не знаю.

Когда смогу смотреть в глаза ей, еще меньше.

Хотя, скорее всего, я и не должен.

Утром приходит медсестра, которую я раньше не видел.Выглядит взволнованной.Смотрит на карту, потом на меня.

– Сегодня к нам приедут, – говорит неуверенно, подбирая слова. – Сюда. Узнать вас. Спросить, кто вы.

Сердце останавливается.Потом бьет так, что боль отдает в голову.

Кто?Из Москвы?Из полиции?Кто-то из тех, кто хочет меня закопать окончательно?

Она не отвечает, потому что не знает.

– Подготовьтесь, – добавляет тихо. – Вас будут спрашивать.

И уходит.

А я лежу и смотрю в потолок, чувствуя, как воздух становится тяжелым, как мокрая пелена.

Я не знаю, кто приедет.И не знаю, хочу ли я, чтобы это был кто-то из моих.Или наоборот, чтобы никто не знал, что я жив.

Потому что иногда самое страшное – не умереть.А вернуться.