41

Сона

Доезжаю до дома, словно нахожусь в тумане. Мысли путаются, в груди ноет.

— Девушка, мы на месте, — говорит таксист. — Выходить будете?

Не могу сейчас ни о чем думать, кроме как о Лене и нашем разговоре. Если его вообще можно так назвать.

— Спасибо, — оказываюсь на улице и иду к подъезду на слабых ногах.

После аварии это первый раз, когда я пропускаю учебу по собственной инициативе. Я предполагала, что мне будет тяжело, после того, как правда вскроется, но что подруга уйдет из дома и разругается с отцом из-за нашей связи с Борисом… Все оказалось даже хуже, чем я думала. Ее реакция и слова ударили по мне будто наотмашь. Всю дорогу до дома я прокручивала в голове воспоминания, как мы проводили время вместе. Никого ближе, чем Лена у меня не было, а сегодня она меня даже слушать не стала, кричала в лицо, что я могла влюбиться в кого-нибудь другого, что вокруг меня вьется куча сверстников, но я выбрала ее отца и встречалась с ним за её спиной, причинив тем самым ей сильную боль. Финальные ее слова, что она не простит меня и не примет эти отношения, стали последней каплей. Возможно, при других обстоятельствах я бы реагировала по-другому, но сегодняшний день размазал меня по стенке. Я не придумала ничего лучше, как уехать домой.

Шумно тяну в себя воздух и массирую пульсирующие виски. От напряжения, кажется, поднялось давление. Закрываю за собой дверь в квартиру и иду на кухню. Таблеток в аптечке не нахожу. Только сейчас вспоминаю, что собиралась заехать после занятий с рецептом в аптеку и забрать лекарства, которые врач прописал мне принимать еще три недели. Все напрочь вылетело из головы. Не могу собрать мысли в кучу. Мое сердце обливается кровью. Тревога в груди достигает чудовищных размеров. Не удивлюсь, если Виктория Константиновна и моей маме захочет сообщить о нашей связи с Борисом… Еще одного такого разговора я просто не вынесу.

Обессилено опускаюсь на стул и пью воду маленькими глотками, однако лучше мне не становится. Руки дрожат, внутри нет ни одной спокойной эмоции. На автомате я перемещаюсь в гостиную и щелкаю пультом, уставившись невидящим взглядом в экран.

Мне так страшно и одиноко, так гадко на душе. Я тянусь за телефоном и вижу пропущенный вызов от Бориса. Перезваниваю, но он не отвечает. Через несколько секунд приходит СМС, что он заедет, как освободится.

Залезаю под одеяло и крепко сжимаю телефон в руке. Необходимо взять себя в руки, но я совершенно не знаю, как. Голова раскалывается, слишком много всего свалилось за один день. Чувство вины меня буквально съедает, и мысль, что Лена поставит Бориса перед выбором: я или она, прочно засела в мозгах и вытаскивает из меня душу. Я не хочу, чтобы из-за меня отец и дочь ссорились. Потому что прекрасно знаю, как плохо, когда у тебя нет папы.

Отворачиваюсь от телевизора и жмурюсь в попытке уснуть, но тщетно. Два часа я схожу с ума от своих мыслей, пока Борис не появляется на пороге моей квартиры. Отчаянием и страхом окутывает еще сильнее, когда вижу его сосредоточенное и серьезное лицо. Мне одновременно хочется броситься ему на шею и попросить его уйти, потому что чувство вины увеличивается в размерах. Это из-за меня разрушились их отношения с Леной.

Несколько мгновений Борис смотрит на меня.

— Впустишь? — спрашивает он.

— Да, — хриплю я и отхожу в сторону, после чего он проходит внутрь.

Я обхватываю себя руками и дрожу, едва сдерживаясь, чтобы не показать, как на самом деле сломлена. Именно сейчас в полной мере осознаю, что должна была еще давно признаться Лене в своих чувствах к ее отцу. А то, что произошло сегодня, и то, как она отреагировала на нашу связь с Борисом… Это ужасно.

— Лена сказала, что знать меня не хочет, что мы предатели и никогда нас не простит… — тихо говорю я, и едва это произношу, как тяжесть происходящего по новой обрушивается на меня и придавливает своим грузом.

На лбу Бориса прорезаются морщины. Он молчит, а я не могу сдержать слез и не считаю нужным, угрызения совести, что обманула подругу и разрушила ее отношения с отцом, ничем не стереть.

— Лена импульсивная, пройдет время, и она успокоится, будет думать иначе.

— Может, и так, но я не была готова к такой реакции с ее стороны и не хочу, чтобы ты выбирал между нами. Я очень тебя люблю. И ее тоже… — я осекаюсь, потому что эмоции снова душат меня.

Повисает молчание. Борис делает ко мне шаг, чтобы заключить в объятия и крепко обнимает.

— Ну что ты, малыш. Успокойся, — доносится его уверенный голос. — Все будет хорошо, — он ласково гладит меня по волосам.

Я давлю подступающую волну всхлипываний и прячу лицо на груди Бориса, вдыхая аромат его туалетной воды, с мыслью, что в его надежных руках чувствую себя хорошо и уютно. Вместе мы обязательно справимся.

Следующим утром, собираясь в университет, я впервые хочу остаться дома. Понятия не имею, как смогу встретиться лицом к лицу с Леной и виновато не отвести взгляд. Спокойствие, подаренное поддержкой Бориса, в его отсутствие стало неумолимо таять, а к моменту выхода из квартиры меня и вовсе трясет.

Дорогой, сидя в машине, я пытаюсь воззвать к отваге и здравому смыслу, напоминая себе, что и раньше осознавала сложность взаимоотношений с мужчиной старше, который, к тому же, является отцом моей лучшей подруги. Борис стоит того, чтоб потерпеть гнев Лены. Я и сама не знаю, как бы отреагировала в подобной ситуации, при том, что со своим отцом я была далеко не так близка, как она с Борисом. Ну не может же ее негодование длиться вечно? Если я смогла простить Лену за то, что едва не погибла в аварии по причине ее невнимательности, то наверняка сможет и она.

С такими оптимистичными мыслями я переступаю порог университета и тут же нос к носу сталкиваюсь с Сергеем.

— Привет, — не слишком любезно буркает он в ответ на мою вежливую улыбку и почти мгновенно исчезает.

Пусть Ярош и ведет себя так, будто мы злейшие враги, я не могу на него обижаться. Ничто не мешало ему растрепать Лене о нашей связи с Борисом, но он этого не сделал. Я рада, что не ошиблась на его счет, и Сергей оказался порядочным парнем.

К концу второй лекции я ощущаю голодную резь в животе и головокружение и со всех ног несусь в столовую. Из-за всех этих переживаний со вчерашнего дня не могла проглотить ни кусочка, а дальнейшая голодовка чревата тем, что я попросту грохнусь в обморок где-нибудь в коридоре.

Водрузив на поднос круассан и стаканчик с растворимым кофе, я оглядываюсь в поиске свободного стола, и дальнем углу столовой вдруг замечаю Лену, сидящую в компании нескольких девушек с потока, среди которых есть и Рита. Смотрит Лена прямо на меня. С презрением.

Проглотив восставшую горечь, я задираю подбородок и иду в противоположную от них сторону. Ставлю поднос на покосившийся стол, залитый чаем и, опустившись на стул, начинаю жевать круассан. Немного дрожат руки. Все те жуткие слова, которые Лена мне наговорила, заново оживают в памяти. «Предательница! Ниже поступка просто не придумаешь! Видеть тебя не могу!»

За последнее время мои нервы действительно превратились в лохмотья, потому что когда на другом конце зала со звоном бьется посуда, что случается довольно часто, я подпрыгиваю так, что едва не роняю стул.

Съежившись, мелкими глотками заливаю в себя горячий кофе, желая поскорее скрыться в аудитории. Увы, ретироваться первой не успеваю, и опередившая меня Лена со своей свитой дефилирует мимо моего стол. Сама она не удостаивает меня взглядом, но вот остальные… Каждая из девушек, идущая за ней следом, смотрит на меня осуждающе. Даже Рита, с которой мы так сдружились, лишь слабо кивает мне в знак приветствия и сразу же отворачивается.

Я смотрю на вполовину съеденный круассан и трясущейся рукой отодвигаю от себя тарелку. Глаза зудят. Она и им рассказала? На следующий же день? Для чего? Чтобы сделать мое пребывание в университете невыносимым?

Следующую пару я высиживаю с трудом и по окончанию набираю Борису. Сейчас он единственный человек, способный меня поддержать. Больше попросту некому.

— Малыш, если не срочно, я перезвоню позже, — раздается в трубке.

Заверив, что в моем звонке нет ничего срочного, я запихиваю телефон в сумку и бреду в туалет. Сейчас мне как никогда необходимо место, где я могу почувствовать себя защищенной. Самое подходящее — туалетная кабинка. Там, по крайней мере, есть дверь, запирающаяся на замок, и осуждающие взгляды не смогу туда проникнуть.

Я сижу на опущенной крышке унитаза до тех пор, пока голоса в коридоре не стихают. Выскользнув из туалета, быстрым шагом иду в аудиторию, молясь, чтобы Герман Евгеньевич, как и обычно, впал в рассуждения о проблемах мировой экономики и на время забыл о собственном предмете. Но не успеваю постучаться, как в сумке громко трезвонит телефон. Решив, что это перезванивает Борис, я спешно прикладываю его к уху и глухо бормочу:

— Извини, сейчас не могу. Опаздываю на лекцию.

Но в динамике, на удивление, звучит голос мамы, который мне не сразу удается узнать. Уж слишком он напряженный.

— Рада, что ты, по крайней мере, не бросила учебу, Сона.

Дурное предчувствие захватывает каждую клеточку тела так стремительно, что телефон едва не выпадает из моих похолодевших пальцев. Мама никогда не начинает разговор так. Сначала всегда здоровается и называет меня «доченькой».

— Ты о чем, мам? — выговариваю я еле слышно.

— Это правда, что моя единственная девятнадцатилетняя дочь спит с сорокалетним мужчиной? — дрожащим голосом выплевывает она. — Это правда, что ты спишь с отцом Лены в обмен на машину с личным водителем и украшения?

Невидимая рука сдавливает мое горло, перекрывая возможность дышать. Что? Как такое… Это же ложь… Наглая ложь! Кто такого наговорил моей маме?

— Это вранье… — хриплю я, машинально пятясь к стене в поисках опоры. — Я никогда не спала и не стану спать с мужчиной за деньги. Борис — это совершенно другое… Я хотела тебе рассказать, просто не знала, как. Я его люблю.

— То есть, ты действительно с ним спишь? — голос мамы обрывается со сдавленным звуком, похожим на всхлипывание. — С отцом твоей подруги? Здорово, Сона. Годы моего воспитания прошли даром.

Надавив кулаком на переносицу в попытке сдержать вытекающие слезы, я отчаянно мотаю головой.

— При чем тут воспитание, мам? Я в него влюбилась. Так бывает… И я совсем этого не хотела и сопротивлялась. Просто это оказалось выше меня.

— Мне было очень сложно отпускать тебя в Москву, — будто не слыша меня, продолжает мама. — Особенно после того, как чуть тебя не потеряла в детстве. С трудом убедила себя, что не имею права мешать твоему будущему. Знаешь, как мне было сложно? А потом случилась эта авария. У меня сердце чуть не разорвалось, когда мне сообщили, что ты находишься в реанимации. Я и тогда смолчала… Собрала волю в кулак, сказала себе, что ты взрослая, и я должна тебе доверять. Но теперь я говорю тебе другое: ты либо сегодня же собираешь свои вещи и возвращаешься домой, либо у меня больше нет дочери.

И пока я ловлю ртом воздух в попытке справиться с очередным сокрушительным ударом, в трубке раздаются короткие гудки.

В висках гудит сильнее, чем после разговора с Леной. Тяжесть происходящего обрушивается на меня с новой силой. Я смотрю на дверь аудитории невидящим взглядом, а потом разворачиваюсь и чуть ли не бегу на улицу, едва сдерживая подступающие слезы.

Меня колотит с такой силой, что зуб не попадает на зуб. От обиды, от унижения, от страха, от злости. Виктория Константиновна преподнесла моей маме все в таком свете, будто я проститутка, которая спит с Борисом за деньги и украшения? Или Лена? Я уже ничему не удивлюсь. Что я сделала плохого этим людям? За что они так со мной? Никто из них не имел права звонить моей матери и рассказывать о нашей связи с Борисом. Это должна была сделать я сама.

Опускаюсь на лавочку возле университета. Голова кружится от нехватки кислорода, перед глазами все расплывается от слез. Не знаю, сколько так сижу, но в чувство приводит телефон, который начинает издавать вибрацию в руке. Собрав ладонью влагу со щеки, я нажимаю зеленую кнопку и отвечаю Борису.

— Да, — пытаюсь, чтобы мой голос звучал ровнее, но эмоции сейчас на пределе. — Борис… — громко всхлипываю, потому что опять вспоминаю мамины слова и ультиматум. Как будто пощечину от нее получила.

— Что случилось? — доносится его строгий голос, когда я пытаюсь взять себя в руки и говорить нормально. — Ты где?

— Я в университете. То есть, рядом с ним, — бросаю взгляд на толпу молодежи, которая кучкуется возле здания и, как мне кажется, смотрит на меня с осуждением. — Сижу на лавочке.

С языка хочет сорваться просьба, чтобы он забрал меня, но Борис опережает:

— Сейчас буду, — завершает разговор.

Мое дыхание обрывается по новой, когда я вижу знакомую машину. Поднимаю сумку с колен и направляюсь к Борису, тяну на себя ручку и оказываюсь в салоне, где все пропитано любимым запахом. После тех слов, которые я сегодня услышала, мать никогда не одобрит мой выбор, что бы я не сказала и не сделала.

Борис фиксирует на мне взгляд, обводит лицо и задерживает его на ладонях, которыми я стискиваю лямки сумки.

— Маме узнала о наших отношениях… — тихо начинаю я, чувствуя, как глаза снова режет от слез. — Она думает, что я с тобой из-за денег… Настаивала, чтобы я вернулась домой, — отворачиваюсь к окну и прячу лицо.

Наверное, мне стоило побыть немного одной, чтобы как следует выплакаться, а потом пытаться с кем-то говорить. Я чувствую вину, что из-за меня страдает столько людей, и никак не могу справиться с отчаянием.

— Сона, — Борис накрывает мою руку своей. — Посмотри на меня, — просит он.

Я медленно поворачиваюсь, смаргивая слезы. Взгляд Бориса теплеет, он поднимает ладонь и проводит ею по моим волосам, отчего жечь в груди начинает лишь сильнее.

— Я позвоню ей и поговорю, — перемещает руку на мою щеку и вытирает мокрую дорожку. — Она изменит свое решение. Мы ничего предосудительного не делаем.

Я не склонна к пессимизму, но события этих дней выбивают почву из-под ног. К тому же, зная хорошо свою маму, понимаю, Борис ее уже ничем не переубедит. Я понимала, что последует за моими шагами и желанием быть с этим человеком, но как же это оказалось тяжело. И безумно больно.

Как я не пытаюсь убедить себя в том, что это временные трудности, но камень на душе легче не становится. Борис предлагает перекусить вместе. Я соглашаюсь, и в процессе у меня даже получается отвлечься от грустных мыслей, а внутри поселяется надежда, что у Бориса обязательно получится построить с моей мамой диалог, и она не будет думать о нас так плохо.

— Вечером заеду, — Борис выходит из машины и провожает меня до подъезда, целует на прощание.

Я обнимаю его в ответ, и так мы стоим какое-то время. Сердце барабанит внутри от его близости. Рядом с ним все проблемы кажутся не такими уж значимыми.

Зайдя в прихожую, я достаю телефон и смотрю на него. Закусив губу, снова думаю о маме и о том, как она переживает за меня. Порываюсь позвонить, но решаю дождаться завтрашнего дня. Возможно, после разговора с Борисом, она изменит свое отношение на наш счет.

Я неспешно иду в спальню, снимаю с себя одежду и иду в душ, чтобы смыть с себя все ужасы этого дня. Затем завариваю себе чай и перемещаюсь в гостиную. Время тянется мучительно долго. Я не свожу глаз с часов и жду появления Бориса, он говорил, что задержится на переговорах. Но когда стрелки переваливают за десять вечера, решаю идти спать, думая, что Борис уже не приедет. Но стоит лечь в кровать, как слышу звонок в дверь. Подрываюсь с постели и бегу в прихожую.

— Извини, малыш. Задержался, — Борис делает шаг ко мне и заключает в объятия.

Да, совершенно точно я не смогу почувствовать себя до конца счастливой, если мама не примет мой выбор.

— Я покушать приготовила, будешь? — предлагаю я и тяну Бориса за собой на кухню.

— Буду, — улыбается он. — И завтра проведу с тобой весь день, — обещает он.

Я разогреваю еду из холодильника, когда телефон на столе подает признаки жизни. Бросаю на тот взгляд и чувствую, как сердце переходит в режим ускоренной работы.

— Да, тетя Свет, — я отвечаю на звонок нашей соседки.

— Сона! Соночка… Приезжай немедленно, — взволнованно тараторит она в трубку. — Твоей маме стало плохо с сердцем, ее только что увезла скорая.

Меня накрывает паникой. Такой сильной, что я роняю тарелку из рук и чувствую, как слезы снова брызжут из глаз.