Глава 29

Меня проводят в кабинет гинеколога, Леон врывается следом, я не обращаю на это никакого внимания, меня интересует лишь одно:

— С ребенком что-то не так, да?

— Присядьте, пожалуйста. Успокойтесь, — просит Дарья Васильевна, внимательно окидывая нас взглядом.

Я опускаюсь на стул, Леон замирает за моей спиной. Я все еще не понимаю зачем он здесь.

— Пришли результаты анализов, - она медленно достает из стопки документов один из листов. Смотрит на меня с сожалением, на лице ни тени улыбки. Мне становится еще хуже. – Мне жаль такое сообщать, но судя по результатам у плода обнаружено генетическое отклонение. Я бы посоветовала прерывание беременности пока сроки еще позволяют…

— Нет! – вскрикиваю, не давая ей договорить, и прикладываю ладони к животу в защитном жесте. – С моим малышом все в порядке.

Я резко поднимаюсь со стула, хватаю сумочку, полностью отрицая услышанное.

— Мне нужно домой, - говорю первое, что приходит в голову. Оставаться здесь не хочу, слушать ничего не хочу ни про какие болезни. Мой малыш здоров, а это все какая-то огромная ошибка!

— Ксюш, - Леон пытается задержать меня, но я сбрасываю с себя его руки и выбегаю из кабинета вся в слезах.

Останавливаюсь на крыльце клиники, жадно вдыхая воздух. Хватаюсь рукой за поручни, чтобы удержать равновесие. Просто стою и не знаю что делать. Да, этот малыш был незапланированным, полной неожиданностью для меня. Да, я сначала совсем не обрадовалась своей беременности, но сейчас… Я представляла как обставлю детскую комнату, как в милой кроватке будет сопеть крошечный малыш или малышка. С глазами как у меня, с носиком-кнопочкой. А теперь мне советуют прервать зародившуюся во мне жизнь? Это все так неправильно.

— Ксюша, — моего плеча касается рука Леона. Я на автомате оборачиваюсь, встречаюсь с его встревоженным взглядом. — Я договорился через знакомых, что мы приедем сдадим у них повторно анализы. И все еще остаётся пятипроцентная вероятность, что с ребёнком все в порядке. Это докторша твоя сказала.

Пять процентов. Господи как мало, но ведь могло и их не быть!

— А тебе то какое дело? Зачем ты вообще за мной увязался? — вскрикиваю сквозь слёзы, злясь на весь мир за чертову несправедливость.

— Поехали, — Леон полностью игнорирует мои вопросы. — Я отвезу тебя домой, — он находит мою руку и тянет к машине. Бросает мне на колени бумаги из клиники, которые мне хочется тут же выбросить.

Леон громко хлопает дверцей, выезжает на дорогу. Я, чуть подумав, спрашиваю:

— А мы можем сейчас прямо сдать повторно анализы? Я не могу ждать, Леон. Мне так страшно.

Смотрю на него умоляюще, доставая очередную салфетку из пачки.

— Хорошо, сейчас ещё раз наберу знакомого и попрошу чтобы подготовили все к нашему приезду.

Один короткий звонок и Леон сворачивает с проспекта в обратную сторону. Он выглядит серьезным, напряженным. Словно вся эта ситуация заботит и его. Я сижу рядышком и всхлипываю, ничего не могу с собой поделать, поток слез не остановить.

В клинике нас уже встречают, проводят в процедурную, где после нескольких стандартных вопросов берут кровь на анализ.

Леон о чем-то общается в стороне с доктором, я не прислушиваюсь к их разговорам. Потом я вновь оказываюсь в его машине.

— Отвезу тебя домой. С тобой все будет в порядке? Твоя мама ещё у тебя?

Отрицательно качаю головой.

— Она уехала.

— Может к родным подвезти? Тебе не стоит сейчас оставаться одной в квартире.

— Не хочу никуда. Домой отвези.

Леон тяжело вздыхает, но не спорит. Мы молча едем в сторону моего района. Я отворачиваюсь к окну, полностью изнеможённая прикрываю веки, в голове ни одной связной мысли. Хочется уснуть, а потом проснуться и узнать что мне просто приснился плохой сон. Разве я много прошу?

Я вздрагиваю, когда в руках оживает телефон. Мелодия звучит пронзительно громко в тишине салона.

— Из клиники звонят, — говорю тихо и удивленно, но Леон услышал.

— Из твоей или в которой мы сейчас были?

— Моей.

Отвечать не хочу. Не сегодня. Но Дарья Васильевна ни в чем не виновата, она наверное тоже за меня волнуется.

— Ало, — отвечаю севшим голосом.

— Ксюшенька, у нас тут такое произошло, что я даже не знаю как сказать. Мы взяли новую девочку на работу и она, — женщина прочищает горло, я же напрягаюсь, — в общем, она напутала все пробирки. Не сразу наклеила штрих коды с именами пациентов, запуталась и никому ничего не сказала. Мы узнали это только что, когда анализы беременной девочки пришли шестидесятилетней женщине. Ужасная безответственность, уже готовят приказ на ее увольнение. Так что есть большая вероятность, что у тебя сейчас чужие анализы. Сдай, пожалуйста, еще раз все.

— Хорошо. Спасибо что сообщили, — в груди зарождается лучик надежды. Я делаю глубокий вдох, про себя молясь, чтобы результаты моих анализов и в самом деле оказались ошибкой. Меня немного отпускает.

— Что сказали? — интересуется Леон. На мгновенье я забыла о том где и с кем нахожусь.

Поворачиваю к нему голову, выдавливаю из себя улыбку:

— Сказали, что скорее всего произошла ошибка. Их работница напутала что-то с анализами и мне пришли чужие.

Леон резко сворачивает на обочину и тормозит. Я испуганно смотрю на него, не понимая что случилось. Он вдруг превращается в разъяренного быка. Я пугаюсь от такого перевоплощения, не понимая что происходит и считая, что эта злость направленна на меня.

— Да я их засужу за такое халатное отношение! – он бьет рукой по рулю и я вздрагиваю.

Леон тяжело дышит, злится безумно. Потом делает несколько глубоких вдохов, успокаиваясь. Поправляет ворот рубашки. Я вжимаюсь в спинку кресла и внимательно слежу за ним.

Немного успокоившись, он поворачивается ко мне и говорит:

— Вот видишь, я же говорил, что все будет хорошо. Я более чем уверен, что и в самом деле произошла путаница, — он находит мою руку и сжимает в знаке поддержки.

Я опускаю взгляд вниз. Обескураженно смотрю на наши переплетенные пальцы. Леон замечает мой взгляд и резко забирает руку, понимая, что этот жест лишний.

— Если мои анализы спутали с чьими-то, то мне очень жаль ту девушку. Ведь это значит, что ее малыш болен. Я не желаю никому пройти через то, через что сейчас прохожу я.

— Не думай об этом, Ксюша. Ты не можешь что-либо изменить. Сейчас главное, что твой ребенок здоров. Больше ничего тебя волновать не должно.

Меня режет это «твой ребенок». Хочется выкрикнуть что вообще-то он «наш», но не решаюсь. Тему отцовства мы давно закрыли.

— Да, ты прав, — говорю тихо. — Но все же, вдруг как раз именно мои результаты не перепутали? — мне все еще страшно, я буду спокойна только когда получу свои анализы из клиники, в которую меня привез Леон.

— Если бы было так, тебе бы не звонили из клиники. Поверь, халатность сотрудников – не то что им хотелось бы сообщать клиентам, - заверяет меня Леон и снова выезжает на дорого. — Ты голодна? Хочешь чего-то? Может, заедем в ресторан? Или на вынос возьмем? У тебя вряд ли есть дома еда, ты все еще с гипсом.

— Мне мама приготовила. И домработница. С едой у меня полный порядок, - усмехаюсь я. — Но… не могли бы мы заехать в «Виленд», хочу в их кондитерском отделе чего-то сладенького купить.

— Конечно, как скажешь.

* * *

Я вижу холодильные полки с манящими, воздушно-кремовыми тортиками и на несколько секунд забываю обо всем на свете. Поглаживаю живот и направляюсь к ним.

Мне кажется, мой малыш будет таким же сладкоежкой, как я.

Сердце снова сжимается. Это совсем неважно. Главное, чтобы был здоровым. Я не переживу, если с ним что-то случится. Теперь страх, что он может быть больным, будет преследовать меня до самого его рождения.

— Ксюша, — оглядываюсь, услышав оклик Леона.

Я так разогналась, обрадовавшись виду сладостей, что теперь нас разделяет не меньше пяти метров. Он крутит в руках телефон и смотрит на меня:

— Важный звонок. Не могу не взять. Ты пока выбирай и жди меня здесь, хорошо? Никуда не убегай только.

Я послушно киваю, после чего слежу, как он подносит мобильный к уху и принимает звонок.

Мне кажется, или во всем — взгляде, голосе, поведении чувствуется искренняя забота? Это странно, учитывая наши с ним отношения и то, как безжалостно он умеет избивать одними лишь словами.

Об этом непременно нужно подумать, но сначала…

Я снова оборачиваюсь и наконец-то подхожу. Глаза разбегаются, слюнки текут. К своему стыду я осознаю, что до дома торты могут не доехать — я начну есть их уже в машине, если не прямо на кассе.

Снова начинаю себя уговаривать: хороший аппетит у мамы — разве это не признак здорового ребенка? Очень хочу в это верить.

— Что-то выбрали? — продавец кондитерского отдела спрашивает, открывая ящик Пандоры, я же бесстыже начинаю перечислять:

— Да, наполеон, пожалуйста. И еще кусочек красного бархата… И вот этот чизкейк… И лимонный тарт….

— Да вы что, какая неожиданная встреча, — от знакомого пропитанного ядом голоса меня передергивает. По коже мороз. Я ежусь и поворачиваю голову на звук.

Вместо аппетита к горлу подкатывает тошнота из-за волнения, а волноваться мне нельзя.

— Это всё? — слышу вопрос продавца, но смотрю уже не на миловидную располагающую к себе девушку. А на приближающуюся ко мне вразвалочку мать Толи.

— Да, спасибо…

Она смотрит на меня так, будто сама — пуделиха королевских кровей, а вот я — страшненькая дворняжка. Будто это не её сын виноват передо мной за предательство, не он отменил нашу свадьбу, бросив меня разгребаться одной с проблемами, и это я должна перед ними за что-то извиняться.

Я не здороваюсь первой. Екатерина Павловна же останавливается так близко ко мне, что наши плечи соприкасаются. Так, словно ей не хватает места перед широкой витриной.

Разговаривать с ней я не хочу. Смотрю как девушка ловко собирает белую коробку для моих тортов, но взгляд то и дело тянется к Екатерине Павловной.

Она открывается от разглядывания витрины и «одаривает» порцией презрения. Молчит недолго, не выдерживает:

— Ну и как тебе живется после всего, что учудила? А, Ксения? Совесть не мучает? Не жалеешь, что Толю проворонила?

Дикое возмущение выходит из меня неопределенным звуком на выдохе.

Это меня должна мучить совесть? Это я должна о чём-то жалеть?

— Что глаза вылупила-то? — Екатерине Павловне сейчас бы промолчать, но она развивает тему. Выглядит шикарно — ухожено, стильно, дорого. Пахнет роскошью. А мне всё равно противно рядом с ней находиться. — Толя столько работал, чтобы тебя обеспечить, для тебя старался. А в минуту сомнения, когда ему нужна была поддержка и уверенность, что ваш брак будет удачным, ты кроме того что бросила его, ещё и изменила. Забеременела не пойми от кого, а теперь улыбка до ушей.

У меня даже слов не находится после услышанного. Это меня Толя содержал? Меня? А ничего что он в моей квартире жил? Ничего, что заработанные деньги в большей части тратились на саму Екатерину Павловну? Это я молчу о том, кто кому изменил.

— Не смейте меня оскорблять. Не вам меня судить и тем более к совести взывать. Ваш сын поступил со мной как последняя сволочь, но я не обязана ни слезами умываться, ни возвращаться к нему потому, что вам так хочется.

Я вижу, что во взгляде бывшей свекрови то и дело вспыхивает злость.

Ей на каждое мое слово хочется ответить колкостью. Но она дослушивает. Потом же расплывается в улыбке и начинает смеется, показывая что мои слова ее но капли не задели.

В этом время наконец-то приносят мой заказ — четыре коробочки.

Свекровь внимательно следит, как их ставят на прилавок, а потом жестом руки отправляет прочь освободившуюся продавщицу. Конечно, зачем ей торты если на десерт она всегда предпочитала пить мою кровь?

— Ты бы не налегала на сладкое, дорогуша, — она проходится по мне оценивающим взглядом. — А то ты и так далека от эталона, а как растолстеешь… Кому ты нужна будешь с ужасными зубами, спасательным кругом вокруг талии и не пойми от кого нагулянным ребенком?

Сейчас я слишком ранима, чтобы реагировать трезво. В голове, как назло, ни одного достойного ответа. Горло сжимается из-за слез обиды.

Я не сделала ни ей, ни ее сыну ничего плохого. Была хорошей девушкой Толе, старалась поддерживать тёплые отношения с его мамой, подарки передавала, в гости звала, а она позволяет себе меня так оскорблять.

Екатерина Павловна с удовольствием садиста ждет моего ответа, но отвечать мне не приходится.

— Ксения, мы можем ехать? — раздаётся за спиной голос Леона и я замираю, вытянувшись по струнке.

Леон становится рядом, прикасается к моей пояснице. Сначала просто гладит, а потом тянет на себя, прижимая к своему боку.

Сердце снова заводится. Уж не знаю, из-за его близости или потому, что я внезапно чувствую себя не беспомощной. Защищенной.

— Да, можем. Мой заказ готов.

Я беру в руки одну из коробок. Остальные три пальцами сжимает Леон.

— А вы, простите?.. Это кто-то из твоих знакомых, Ксюш? Почему не знакомишь? — Он проезжается взглядом по женщине и спокойно ждет ответа, смотря в её лицо.

Екатерина Павловна тоже его оценивает. И по мере того, как делает это, скисает…

Уже не выглядит такой высокомерной. И надо мной уже вряд ли горит желанием глумиться.

— Я — бывшая свекровь Ксении.

Произносит так, словно это не утративший актуальность факт биографии, а дворянский титул.

— Вы хотели сказать несостоявшаяся свекровь? — спрашивает Леон, подчеркивая тот факт, что знаком с деталями моего прошлого очень хорошо.

— До недавних пор я сожалела, что у Ксении и Анатолия не сложилось, но теперь… Няньчиться с чужим довеском — незавидная судьба для мужчины…

Она бьет очень точно. Если бы Леон был моим мужчиной и не знал, что я беременна, правда от матери бывшего стала бы финалом наших отношений, а она хотела бы именно этого.

Я чувствую, как поглаживающие мою кожу пальцы Леона на пару секунд замирают, а потом возобновляют движение. Он улыбается, склоняет голову, взгляд по-прежнему не отводит:

— В потере прекрасной невестки вы можете винить только себя. Воспитали бы сына нормально — уже нянчили бы своих внуков, а так вам остается разве что с завистью следить за тем, как Ксения строит семью уже не с вашим инфантильным неудачником.

Право ответить Екатерине Павловне Леон не дает.

Он осторожно разворачивает меня и подталкивает в сторону касс.

Я же снова поглаживаю живот, тайком подглядываю на Леона, и не могу сдержать улыбку.

— Спасибо, - говорю, когда мы с Леоном оказываемся в машине. На него не смотрю, прижимаю к себе коробочку с тортом и делаю вид, что мне безумно интересно разглядывание фасада супермаркета.

— Знаешь, мне кажется твой бывший сделал тебе одолжение, бросив у алтаря. Тебе не придется до конца жизни терпеть эту выдру, - как бы между прочим произносит Вересов, вызывая у меня легкую улыбку.

Он выезжает со стоянки, включает негромко музыку, и везет меня домой. Если прикрыть веки, то можно мысленно вернуться на несколько недель назад. Когда между нами зарождалось хрупкое доверие и тепло.

— Приехали, — Леон прикасается к моему плечу и я резко выныриваю из сна. По дороге меня успело закачать и я задремала.

Леон поднимается вместе со мной в лифте. Я не возражаю. Мы молчим, как и прежде. Между нами все еще чувствуется напряжение. Я достаю с сумочки ключи, отпираю дверь. Потом протягиваю руку к мужчине, безмолвно прося отдать мне мои тортики, и как бы намекая, что за порог его не впущу.

Леон смотрит на мою ладонь, потом скользит взглядом к моему лицу. Мнется. Кажется, хочет что-то сказать, но не решается.

— Ты держишь в заложниках мои торты? – решаю пошутить, но юмор выходит плоским.

— Дело в том… я хотел тебя попросить кое о чем, Ксюша. Ты ведь помнишь Ярового?

— Еще бы мне его не помнить. Ты же хотел подсунуть меня ему, — злюсь, потому что он решил судя по всему о делах поговорить.

Леону мои слова не нравятся.

— Он требует, чтобы общим проектом руководила ты. Я не мог ему сказать, что ты у нас не работаешь и…

— Под «я у вас не работаю» ты имел ввиду, что уволил меня?

Леон криво усмехается.

— В общем, не могла бы ты мне разрешить сфотографировать твою руку. Ну, и наверное лицо тоже.

— Что?

— Я сказал, что ты на больничном, потому что у тебя перелом. Он не поверил. Требует личной встречи с тобой. Поэтому я хотел предоставить ему доказательство.

— Господи, — зло выдыхаю, собираясь принести в жертву свои торты. Разворачиваюсь, но мне не хватает ловкости, чтобы закрыть перед носом Леона дверь.

Он подпирает дверь носком, свободной рукой хватает меня за рукав.

— Да погоди ты.

— Та-а-ак, что здесь происходит-то? — за спиной слышится голос Ирки и я съеживаюсь.

Без скандалов не обойтись.

Леон отпускает меня, оборачивается на голос. Ирка внимательно его рассматривает, не скрывая свой интерес.

— А это разве не наш горе-папашка? — хмурится, переведя на меня взгляд, полный недоумения.

Вопросов у нее много. Ведь еще этим утром я в красках по телефону рассказывала как сильно ненавижу этого мужчину.

— А вы, простите, кто? — Вересову такое обращение явно пришлось не по душе. Они с Иркой друг на друга смотрят так, словно готовы пустится в бой прямо сейчас.

— А я лучшая подруга Ксюши. Наслышана о вас. Не понимаю только, что вы здесь делаете?

— Он уже уходит, Ира, - говорю с нажимом, при этом смотрю на Леона.

— Вот, держите, — Вересов отдает коробки подруге, коротко прощается и сбегает.

— Что он здесь делал? Почему вы вместе были? — Ира проходит за мной в квартиру, снимает обувь.

— Я сегодня ходила… Черт! Документы в машине его забыла, — морщусь, понимая что придется еще раз с ним встретиться. — В общем, проходи, у меня сегодня был отвратительный день. Я до сих пор не отошла. Мне не помешает чашка ромашкового чая для успокоения.