ГЛАВА 11. Война

Июнь сорок первого был жарким. От асфальта и кирпичных домов шёл такой жар, что дышать в городе становилось трудно. Мы открыли настежь все окна в квартире, но даже это не спасало от духоты, и пришедшая ночь не приносила такой желанной прохлады. Я проснулась ровно в четыре утра. Никита прижимал меня к себе, и от этого мне было невыносимо. Вся мокрая от его и своего пота, я попыталась освободиться от объятий. Стащив его тяжёлую руку со своего живота, я отодвинулась на край кровати. От этой жары я не могла уснуть, а вот Никита спал крепко. Меня мучила не только жара. Чувство тревоги кошкой царапалось на душе. Сердце бешено колотилось не то от страха, не то от непонятного мне доселе чувства тревоги. Я почему-то вспомнила Алёшу. После нашего расставания я запретила себе думать о нём. И, поверьте, мне это удавалось. Мой полковник заглаживал мою вину подарками. Это мне надо было кормить его кулинарными изысками, чтобы он забыл об измене. Никита винил себя в нашей ссоре (так он называл мой роман с Алёшкой). Я думала о Збарском, и сон никак не шёл. Так я и пролежала рядом с Никитой, мечтая о другом мужчине до пяти утра. Стрелка часов только перешагнула рубеж пяти, как раздался звонок телефона. Никита открыл глаза. Воскресенье. Выходной. Телефон трезвонит. Это только со службы могли так рано позвонить. Потянувшись в постели, полковник лениво поднялся. Никита, как военный, привык быстро просыпаться. Его мозг, включался в работу, как только открывались глаза. В этот выходной любовник не спешил к телефону. Мы поздно легли спать. Накинув на голое тело халат, он пошёл в прихожую. Я не слышала разговора. Он был очень короткий. Только три слова «Да» и «Сейчас буду». Никита положил трубку, но не спешил одеваться. Он ещё несколько минут стоял у телефона. Это насторожило меня. Обычно он организованно звонит шофёру, одевается и уже через двадцать минут его след простывает в квартире. А тут просто стоит и молчит. Вот теперь тревога приобретала реальные черты. Что-то случилось. – Милый? – позвала я. Он не ответил. Тогда я встала с постели и пошла к нему. Никита стоял, упёршись кулаком в стену. – Никита. Я прикоснулась к его плечу. Он повернулся и обнял меня. – Война. Было мне ответом. Одно слово и такое страшное. Я ещё не совсем понимала трагедию этого слова. Для меня война была чем-то из книг про мушкетёров или «Война и мир» Толстого. Война так резко не приходила. Ещё час назад мы нежились в постели и знать не знали о войне. И вот война! Она уже началась, но я её не ощущала. На границе умирали сотни. Горели дома. Бежали люди. Рыдали матери и отцы. Кровь реками лилась на сухую землю. Кто-то успел стать героем ценой собственной жизни. Кто-то предательски наставил дуло винтовки на вчерашних товарищей. До Витебска эта война докатится через четыре дня бомбами с неба. А пока в моём городе было спокойно. Я с трудом верила в слова Никиты. Я не хотела в них верить. Я думала, что война останется там – на границе. Сейчас наша доблестная Красная Армия прогонит подлого врага и всё будет, как раньше. Мне хотелось в это верить. Мне хотелось только это знать. Меня даже не интересовало, кто потревожил нашу великую страну. В любом случае, как я желала думать, он безумец. У нас самая сильная армия. У нас самые смелые люди. У нас… А что было у нас? Я, как все рядовые граждане СССР той эпохи, верила сказкам партии. Никита о положении в армии знал намного больше. Его ведомство приложило к этому руку. Чистки в рядах офицеров, учёных, да и просто рабочих и крестьян подорвали моральное и душевное здоровье нации. Зная об этом, он отлично понимал, что война не останется на границе. Она не закончится за один день. Эта машина, сметающая и кромсающая всё на своём пути, докатится и до Витебска и дальше. Никита поцеловал меня, как дочку, в лоб. Шофёр приехал намного быстрее, чем оделся полковник. Собираясь выходить, он ещё раз обнял меня. – Никому не говори, что я тебе сказал. Никуда не ходи. Жди меня. – Когда ты приедешь? Он прижал меня сильнее, словно прощался. – Как только смогу, милая. И ушёл. Я вздрогнула со стуком двери. Война и я совсем одна в пустой квартире. Весь день я простояла у окна, ждала Никиту. Люди просыпались в выходной день не раньше девяти. К десяти дети выбежали играть во дворы. Их крики и смех до сих пор звучат в моей голове. Они ещё не знали ничего о войне. Их ещё не коснулись голод, холод и страх. Они были ещё детьми. И их глаза были по-детски наивными. Не пройдёт и месяца, как в этих глазах больше не будет детства. На мир дети будут смотреть глазами стариков. Ведь за такой короткий промежуток времени им придётся повзрослеть. В их маленьких тельцах уже будет взрослая душа. Соседки вешали бельё. Старики играли в шашки или шахматы на скамейках. Мужчины договаривались отдохнуть с пивом вечерком. Кто-то собирался в гости. А по радио несколько раз предавали о том, что в двенадцать будет важное сообщение. Никто не обращал особого внимания. Ну, что такого важного? Что может повлиять на их обычную привычную жизнь? В полдень обращение Молотова повергло всех в шок. Кто-то плакал. Кто-то разразился негодованием и злобой. Но, большинство было в растерянности. Мы не знали, что нам делать. Война началась, но где она? А война уже шла. Она тихонечко ступала по нашим улицам. Первые почувствовали её приближение немцы, жившие несколько поколений в Витебске. Их выселили. А кого-то объявили шпионом или диверсантом. Чёрные вороны НКВД разъезжали по городу, увозя с собой новых врагов народа. Всех охватило неистовое желание помочь государству в поисках диверсантов. Тем более, что объявили о создании истребительного отряда с диверсантами и парашютистами. Их ловили сотнями. Это мог оказаться каждый, кто вышел на улицу без документов, слишком приметно одетый или поздно возвращающийся домой. В городе ввели комендантский час. Общественные заведения работали до десяти вечера. Общественный транспорт ездил только до одиннадцати вечера. Уже двадцать третьего июня была объявлена мобилизация. Многие преисполненные чувством патриотизма бросились в военкоматы. Война приближалась с немыслимой скоростью. Людей свозили копать окопы вокруг города. Красная Армия отступала, а на фронт бесконечно ехали грузовики с солдатами. Обратно они уже везли тяжелораненых. Начинались массовые эвакуации заводов и предприятий. Архивы партии: что увозили, а что приходилось сжигать. Я сама лично предавала огню документы с работницами Облисполкома. От нашего костра был дым, как от пожара. Такой чёрный и густой. Вздымался прямо к небу. Одна из девочек даже пошутила. – По нам теперь можно прицельный огонь с воздуха вести. Во выдали себя! Шутки и в войну? А шутка оказалась к месту. Над городом уже летели вражеские самолёты. Первые бомбы коснулись Витебска двадцать шестого июня. Бомбили вокзал и Старый мост через Двину. Взрывы слышались отовсюду. Стены домов сотрясались. Началась паника. Люди кричали и разбегались по укрытиям. Мои помощницы тоже бросились спасаться. Не знаю почему, но я осталась возле костра. Не двинувшись с места, я смотрела на небо. Когда-то оно не внушало страха, а теперь каждый человек на земле должен бояться пикирующих бомб. Бросив в огонь последние бумажки, я пошла домой. Вряд ли мне сделают выговор или отправят на Колыму. Мои начальники бежали. По крайней мере, большинство. В последнее время приходили распоряжения, касающиеся военных действий. Кому нужны просвещение и знания, когда умирают тысячи? Делать на работе мне было нечего. Копать окопы я тоже не горела желанием. И судить меня за это не стоит. С лопатой я себя не видела. Если я и собиралась внести вклад в борьбу с фашистом, то только как медсестра. В госпитале не хватало рук. Меня звала туда соседка. И я, вправду, собиралась пойти в медсёстры, но, подходя к дому, увидела машину Никиты. Его шофёр курил, сидя на скамейке возле подъезда. Как же я обрадовалась, бросившись со всех ног домой. С Никитой мы почти не виделись. Всё это время он пропадал на службе. Война забрала у меня моего полковника, сделав его более требовательным и раздражительным. А я, чтобы хоть как-то отвлечь себя от надвигающегося ужаса, стирала Никитину форму, гладила, готовила обеды и старалась не злить его. – Никита! Милый! – с криком ворвалась я в квартиру. Мой любовник стоял у распахнутого окна и курил. Он никогда не позволял себе курить в стенах квартиры. Будучи курящим, Никита не терпел запаха дыма и прокуренных вещей. Он курил только в подъезде. А тут, курит дома. Увидев меня, он выбросив окурок в окно и подошёл – Собирайся, Лизанька. Я отвезу тебя в Сенно. На обратном пути заберу, – табак не притуплял запах спирта, исходившего от него. – Я не хочу в Сенно! – закапризничала я, как маленькая девочка. Меньше всего мне хотелось возвращаться в этот ненавистный городок. – Лиза, собирай всё! Все свои вещи! – твёрдо сказал он. – Я лучше подожду тебя здесь. Только не в Сенно. Я буду помогать в госпитале. А что я там буду делать? Я сойду с ума! – освободившись, я села на стул, возле окна. Никита присел рядом на корточки и обнял мои колени. – Любимая, – впервые он так меня назвал, – ты не знаешь, что такое война. Сегодня первые бомбы упали на Витебск. Завтра их будет больше. Когда начнётся бомбёжка, здания погребут под собой всех, кто не успел выбежать. Им помощи ждать будет не от кого. Воду отключат. Магазины не будут работать. Продукты неоткуда будет брать. На камнях пшеница не растёт, Лизонька. Будет хаос. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Я не переживу этого, – Никита обхватил мои щёки своими ладонями и посмотрел мне прямо в глаза. – Когда идут бои, в городе трудно выжить. И в госпиталь тебе не надо. То, что ты там увидишь, тебя напугает. Собирайся, любимая. Времени очень мало. Он заботился обо мне. Никита мог бросить меня одну и уехать. Только он этого не сделал. Он нарушил приказ, заехав за мной. Как я могла проигнорировать такую заботу? Я обняла его и прошептала: – Как долго мне ждать тебя там? – Я должен уже быть на полпути до Глубокого. – Зачем тебе туда? – Лизонька, милая моя, – он тяжело вздохнул. – Если бы ты знала, сколько крови на моих руках, то и рядом со мной не сидела. А теперь с этой войной я искупаюсь в крови. Я знала. Я всё о нём знала. Эта правда меня не страшила. Я старалась не замечать другой стороны его души. Но этот вопрос я снова ему задала: – Зачем тебе туда ехать? – Я должен провести эвакуацию тюрьмы. Ты неглупая, понимаешь, что за эвакуация. Он больше ничего не сказал. Да и не нужно было. Такое большое количество заключённых не эвакуируешь. Оставлять их врагу, значит, пополнить их ряды. Обиженных советской властью было очень много. Опасных заключённых для сталинского режима ждал один финал. Пуля. Полковник Пичугин за свою карьеру сотни репрессировал, а теперь вот ему предстоит проконтролировать эвакуацию на тот свет. Будь он настоящим монстром, совесть его бы не мучила. Но, похоже, и в монстрах просыпается чувство вины. Достаточно только впустить в своё сердце любовь, как за ней лезут и другие человеческие чувства. Вещи я все собрала. Их за год жизни с Никитой скопилось очень много. Чемоданов не хватало. Пришлось просить у соседки. Она оставалась в Витебске. Бежать никуда не хотела. Её сын одним из первых бросился записываться в добровольцы. Подумать только, ещё двадцать первого июня он хвастался мне аттестатом отличника. Понадобится ли ему этот аттестат в окопах? Я боялась даже думать об этом. Все мои чемоданы не влезли в багажник. Три лежало на переднем сидении. Ещё один под моими ногами. Добра у меня прибавилось: платьев, туфелек, три пальто, две шубки, манто, нижнее бельё, сапожки, полусапожки, сумочки и шкатулочки. Я не хотела всё брать, но Никита настоял. Он говорил, что ещё неизвестно, как всё обернётся. Так что шофёра я загоняла. Бедняжка солдатик несколько раз спустился и поднялся на третий этаж нашего дома. Никита в погрузке вещей не участвовал. Полковник собирал документы. Большую часть этой стопки он сжёг, как только мы выехали за город. Всю дорогу до Сенно мы ехали в полном молчании. Я держала его руку, прижавшись к плечу. Никита целовал мою макушку. Я так хотела, чтобы эта дорога никогда не заканчивалась. Чтобы мы всё ехали и ехали. Но, в этом мире всё когда-нибудь заканчивается. Ничто не вечно под луной, и за лесом показались первые хатки Сенно. Дома меня не ждали. Отец был в отделении. Приходит война – мужчины уходят. Папа, как и Никита, уже несколько дней жил на службе. Брат гостил у тётки в Новинах. Уехал ещё утром двадцать второго июня и обратно не вернулся. Одна мать недовольно смотрела, как мои вещи выгружал шофёр Никиты. Вернулся позор семьи. Ну, или в мамином понимании, раз вещи выгружают, то полковник возвращает блудную дочь туда откуда взял. Пока шофёр таскал чемоданы, мы стояли обнявшись. Это последние наши объятия. Он целовал мои волосы, прижимая меня сильнее к себе. – Я приеду, как только улажу все вопросы в тюрьме. Я заберу тебя в Москву. – А жена? – шёпотом спросила я, не веря в его обещания. – Разведусь. Война дала мне на это право. Теперь всё будет по-другому. – Война не придёт сюда. Армия не пустит. Я посмотрела на него с надеждой, что он подтвердит мои слова. Ну, или хотя бы успокоит. Я всё ещё не могла принять всю правду и трагедию начинающейся войны. А вот, Никита, прошедший первую и гражданскую войны, прекрасно всё понимал. Он знал, что Германия уже далеко запустила свои щупальца на восток от границы. Её солдаты маршировали по нашей земле всё дальше и дальше. Остановить их обескровленная армия Советов уже не могла. Застигнутые врасплох красноармейцы были лишены командования, связи, техники. Маленькие группы отчаянно пытались хоть на несколько часов, ценой собственной жизни, остановить врага. Задержать его, чтобы другие успели эвакуироваться. Я пойму всё это, когда начнутся бои за Сенно. Много солдат и неопытных зелёных мальчишек, вооружённых устаревшими ружьями и коктейлями Молотова, будут пытаться задержать регулярную армию нацистской Германии. – Да, любимая, мы их не пустим, – попытался успокоить меня Никита. – Спой мне. – Что? – я улыбнулась. Это было неожиданно. Война, а ему спой. – Что тебе спеть? – спросила я. – Что-нибудь. Хочу слышать твой голос. Он как бальзам для моей души. В его глазах снова заиграли огоньки, которые я так любила. Я запела. Тихо. Шёпотом. Только для него.  Ох, не плачь берёза. Ох, не плачь берёза.Листья ты свои не кидай.Это всё уходит, это всё проходит,И за осенью придёт май.Ох, не плачь берёза. Ох, не плачь берёза.Сердце мне-то не надрывай.И дожди уйдут, и ветра уйдут,И за осенью придёт май.Ох, не плачь берёза. Ох, не плачь берёза.Свою грусть скорей забывай.И метель утихнет, и снега растают,За зимою приходит май.  Спела я ему на прощание. Он всё не решался от меня отойти и сесть в машину. Его руки не отпускали, словно чувствовали, что теряют меня. И эта песня всё, что нам останется. Она будет ему воспоминанием о нашем счастье. Да, счастье. Не смотря на ссоры, предательства и измену мы были счастливы. Он заботился обо мне. Так обо мне ещё никто не заботился. Я тоже не хотела его отпускать. Мне казалось, что если я разомкну свои объятья, то он исчезнет из моей жизни. Не знаю сколько бы мы так простояли, обнявшись возле машины, если бы не мать. – Никита Андреевич, могу ли я вас попросить об одолжении? – её голос, как острый нож разрезал наши невидимые верёвки. – Да, всё что в моих силах, я сделаю, – заверил её Никита. – Я слышала вы в Глубокое едете. Не могли бы заехать в деревню Новины? Это по пути. Забрать Колю. Подслушивала мамочка. Я была не удивлена. Она часто так делала. Вострила ушки. – Конечно, Анастасия Николаевна, – сразу согласился заочный зять, как она его называла. Целоваться при матери мы не стали. Он только сказал: – Я приеду за тобой, – и сел в машину. Колёса подняли облако пыли с песчаной дороги. Когда оно рассеялось, машины уже не был, а меня не покидало чувство, что больше нам не свидеться. Всю ночь я просидела в сенях, смотря в окно на дорогу. Я помню, как белые занавески качались на сквозняке. Огромный овод бился о стекло, пытаясь выбраться наружу. Бедное насекомое никак не могло понять, что свобода, которую он так отчётливо видит всего лишь прозрачная стена. Бейся, хоть разбейся. Сил разбить эту преграду у овода не было. Так и я, будто овод, пыталась разбить стену между мной и Никитой. Не смогла. Судьба давно всё решила. Каждое событие в моей жизни и каждый мужчина лишь звенья одной цепи. У каждого из нас своё предназначение. Мы проходим через сотни испытаний и лишений, чтобы в конце концов, понять, зачем мы пришли на эту землю. Иногда мне кажется, что эта война была дана нам свыше, чтобы в пылу сражений, предательства, убийства, жестокости каждый прозрел и нашёл единственный правильный путь. Путь, который каждого приведёт к своему предназначению. Война – наше испытание в стойкости и вере в лучшее. Кто-то потерял облик человека, взяв в руки оружие. Возомнив себя равным богу, стал решать: кому жить на этом свете, а кому нет. А кто-то из слабого стал сильным. Война изменила каждого. Затронула каждую семью. Сломала жизни и склеила их по новой. Дала шанс начать всё заново для тех, кому не было места до войны. Война установила на всё и всех свою цену. Только любовь была и оставалась бесценна. Мой полковник не приехал ни завтра, ни через неделю. Я больше никогда его не видела. Война забрала его у меня. Он остался чужим мужем, а я его любовницей. Навсегда. С братом мы все же встретились. В сорок пятом году в Германии на территории, подконтрольной союзникам. Я сразу его узнала, хотя от мальчишки, каким он мне запомнился, не осталось ничего. Форма НКВД очень ему шла. Меня почему-то всегда окружали мужчины в форме. Судя по офицерскому званию, он отличился на войне. Коля рассказал, почему полковник не выполнил своё обещание. Никита заехал в Новины по пути и забрал Колю с собой в Глубокое. Оставшихся заключённых после «эвакуации» повели под конвоем в сторону Смоленска. По дороге колону обстреляли с самолётов и заключённые воспользовались суматохой. Некоторые зэки захватили оружие и стали стрелять по конвоирующим их солдатам. Малая часть вступилась за своих охранников. Остальные бежали. В перестрелке Пичугин был тяжело ранен и контужен. Снаряд взорвался перед машиной. Только небольшая группа оставшихся в живых охранников и пара зеков дошли до Смоленска. Всё это время тяжелораненого Никиту несли. Сам идти он не мог. В Смоленске он неделю провалялся в госпитале. Его эвакуировали в Москву с другими ранеными, когда немецкие войска подступили к городу. Придя в себя, Никита узнал об оккупации Беларуси. Ехать за мной не было смысла, да и не пустили бы его. Служба и война. Перед государством у него был больший долг, чем передо мной. Никита взял под своё крыло Колю. Наверное, чувствовал вину передо мной. Всё-таки он не выполнил обещание, которое мне давал. За мной он не вернулся и в Москву не забрал. Именно Никита дал в руки моему брату пистолет со словами: «Или ты или тебя. Решай». Мой брат сделал этот сложный выбор и дошёл до Берлина, а полковник Пичугин погиб в сорок третьем году под Сталинградом. Снаряд угодил прямо в блиндаж, где мой брат был с Никитой Андреевичем. Колю отбросило взрывной волной. Если молодой лейтенант Зарецкий получил лёгкое сотрясение мозга, то полковнику не повезло. Осколком ему разворотило всю грудь. Никита умер не сразу на руках Коли. Перед смертью мой любовник вспоминал меня и ту песню, что я пела, прощаясь с ним. Интересно, чтобы он вспоминал обо мне, если бы знал о предательстве? Он истекал кровью среди грязи, а я в это время мирно спала с другим. Я уже была любовницей его врага. Но мне хочется думать, что Никита не проклял бы меня за это. Однажды он сказал: «Ты рождена для любви. Именно эта жажда любви и жизни в тебе так притягательна». Я всего лишь женщина. Я не должна расплачиваться за желание мужчин убивать и завоёвывать.