Глава 66

— Будь так добр, отвернись.

Включаю максимум строгости в голосе.

Саша делает вид, что слушается, но на самом деле продолжает так же нагло пялиться на мою обнаженную спину, упираясь головой и плечом в дверной косяк.

На коже выступают мурашки. Я смахиваю их руками и понимаю, что даже спорить не хочу, не говоря о том, чтобы всерьез ругаться.

К тому же Журавлёв не раз видел меня голой. Чувствовал, трогал. Любил страстно и трепетно. Возможно, я обманываюсь, но верю, что как никогда и никого до этого. Подмечая каждую чёрточку, родинку или шрам, будто я на самом деле во всем для него особенная.

Избавившись от мокрой одежды, вешаю её на полотенцесушитель. Сверху надеваю чёрную свободную футболку и слегка путаюсь в вырезе. Она мужская — на много размеров больше. Но что самое главное — сухая и тёплая. И я перестаю, наконец, дрожать.

— Тебе идёт.

Саша блуждает взглядом по моим ногам и нехотя возвращается к глазам, наверняка считая, что вправе позволить себе это и многое другое, потому что я добровольно пришла на его территорию. Вероятно, зря, но о предполагаемых рисках предпочитаю не думать.

— Спасибо. Футболка пахнет твоей туалетной водой.

Хочу поинтересоваться: «Ты специально?», но прикусываю язык.

На красиво очерченных губах, которые полчаса назад я с упоением целовала под дождем, появляется лёгкая тень улыбки.

— И мой запах тебе идёт — можешь не сомневаться.

Я решаю, что всё-таки да.

Поправляю волосы, глядя в отражение зеркала. Вытираю осыпавшуюся под глазами тушь. Затем оборачиваюсь к Саше и прямо прошу:

— Можешь ненадолго меня оставить? Мне нужно высушить белье.

Не обязательно обладать навыками провидицы, чтобы примерно представить следующую шутку. Достаточно знать мужчину, с которым имеешь дело. И я знаю. Порой кажется, что ответы Журавлёва я в принципе могу просчитать на много шагов вперёд. Не то что Наиля.

— Зачем? Вдруг снова промокнет?

На языке крутится колкость, но переводить наш разговор в тупые пошлые перепалки я не планирую.

Усмехнувшись, упираюсь ладонями в твёрдую, как камень, грудь. Легонько толкаю.

— Не обольщайся.

Саша перехватывает мои запястья и начинает гладить большим пальцем ровно там, где часто-часто бьётся пульс, наслаждаясь очередным моим уязвлённым состоянием. Затем неохотно отступает и выходит из ванной комнаты.

Закрыв за ним замок, слышу отдаляющиеся шаги и приступаю к задуманному. Включаю кнопку, прохожусь горячим воздухом по белому кружеву. Меня ничуть не смущает, что розовый фен принадлежит Насте. В данном случае трогать чужое я абсолютно не брезгую. Она ведь тоже нет.

— Закажем что-то на ужин?

Я возвращаюсь в гостиную спустя десять минут и замечаю Журавлёва у кухонной столешницы. Он откупоривает пробку шампанского с глухим хлопком и достает из верхнего шкафа бокалы. Я могла бы помочь, но чувствую, что Саша и сам неплохо справляется.

— Я не голодна. Разве, если ты хочешь…

Мы долго катались наперегонки по полупустой трассе. Было ярко и азартно. Я часто выигрывала, но только потому, что мне позволяли это делать. Журавлёв, как коршун, носился за мной и не давал возможности другим автомобилям даже приблизиться. Это веселило. И льстило, конечно же.

— Для чего ты приехал? — интересуюсь, сев на мягкий диван и поставив ступни на светлую обшивку. — Сам сказал, что будешь ждать, пока я сделаю выбор. Не будешь настаивать и давить. И что по-другому тебе и не надо.

Несмотря на то, что в моих вопросах море претензий, я ни капли не злюсь. Саша появился вполне вовремя, когда со всей силы крыло. Он как личный анестетик, но только безвреднее. Наверное.

С Наилем сложно и нервно. Я бешусь, но не клеится. С Журавлёвым ровно наоборот — во много раз легче. Кажется, я начинаю понимать, откуда взялись переписки Наиля и Насти. Жена чужая и отталкивает. Настя — проще и понятнее, и дарит то самое недостающее внимание, ничего не требуя взамен. Потому что у неё, мать вашу, такие глубокие чувства впервые в жизни.

Я понимаю, да. Но не оправдываю. То, что мы делаем — это априори плохо.

Саша подходит к дивану и ставит на журнальный стол алкоголь и нехитрые закуски. Бокал на тонкой ножке я тут же подхватываю.

— Пока ты сделаешь выбор, можно двинуться умом, Поля.

Я забавляюсь, пригубляя вино:

— У тебя просто слабая психика.

— У меня терпение на нуле. Увидел отметку у Миры. Понял, где можно искать. Сорвался. Всё просто.

Ответ банальный донельзя, но вышибает из лёгких весь воздух. Я глотаю всё до единого слова. И мне вроде бы мало.

— Не думала, что ты настолько активный пользователь социальных сетей.

Журавлёв садится на пустующую половину дивана, а я упираюсь ступнями в его бедро, чтобы отодвинулся и занял кресло. Вместо этого он невозмутимо кладёт мои ноги перпендикулярно своим и накрывает ладонью щиколотки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— С тобой приходится стать ебучим задротом. Я порой телефон расхерачить хочу, потому что пялюсь в него двадцать четыре на семь в ожидании хоть чего-то — звонка или предложения.

Сделав глоток шампанского, перекатываю на языке колючие пузырьки. Небольшая доза алкоголя делает свое дело — нагревает и расслабляет тело.

— Это очень мило.

По-доброму усмехаюсь. Понимаю, что мне не хочется ни подкалывать, ни язвить. Только купаться во внимании, которое сладкой патокой распространяется по организму. Сколько продлится этот эффект — не знаю. Как показывает практика, в этом мире нет ничего постоянного и стабильного.

— Почему ты не любишь детей? — задаю давно интересующий меня вопрос.

Сказать, что вижу удивление — не могу, но Саша явно выглядит озадаченным. То ли он не намерен отвечать, то ли не собирался озвучивать правду вообще никому.

— Проблем нет. Я в курсе, что у тебя есть девятилетняя дочь Марина.

— Я в курсе, что ты в курсе. Вопрос в другом.

Журавлёв постукивает пальцами по коже. То давит, то гладит.

— Не то чтобы не люблю — себе не хочу.

— Это из-за отца?

Находим зрительный контакт и неотрывно друг на друга смотрим. Тема действительно деликатная и, должно быть, не такая увлекательная, как хотелось бы Саше, но мне — да.

— Думаешь, боюсь, что воспитаю такого же урода, каким воспитал он меня?

Карие глаза сужаются, уголок губ дёргается. Мне почему-то не смешно.

— Нет. Вы абсолютно разные.

— Правда? Ты знаешь, чем я занимаюсь?

Потянувшись к пульту, наобум включаю первый попавшийся канал, чтобы было куда отвлечься, когда станет невыносимо.

— Примерно, — жму плечами. — Проверяешь и контролируешь госзакупки.

— Это в идеале. По факту — закрываю глаза, когда нужно. В этом мы как раз таки очень похожи.

Я опять пью, чувствуя, как по венам несется алкоголь и ударяет в голову. Добавки поблизости нет — бутылка шампанского осталась на кухне. Это, видимо, потому, что Журавлёв предпочёл бы, чтобы я была при трезвой памяти.

— Что делал твой отец? С тобой?

Я кручу бокал в руках. Красивый — с эффектом цветного зеркала. Сердце в этот момент гулко-гулко колотится.

— Прости, запамятовал — я на сеансе у психолога, или мы просто с тобой выпиваем?

— Просто выпиваем. Только мне интересно.

Не о супругах же нам разговаривать? Какой смысл?

Саша шумно выдыхает и проводит пятерней по отросшим волосам.

— Ломал. Пиздил по поводу и без. По черепу, почкам, копчику и солнечному сплетению. Так, чтобы не оставалось следов. Я сопротивлялся, но до поры до времени. В один прекрасный момент сильно проебался и остался должен отцу. У него был на меня компромат.

Журавлёв рассказывает спокойно и размеренно. Каждое слово выверено, а меня трясет. Не потому, что трушу, а потому что жаль.

— Теперь что? Отрабатываешь за тот проеб?

Язык развязывается. Я почти готова к честным ответам. Жаль, не от мужа. Там будет больно, а тут — в пределах допустимого.

— Теперь компромат есть и у меня на него.

— Воспользуйся.

Саша кривовато улыбается, а я почему-то верю, что вижу монстров насквозь. От Журавлёва старшего прямо-таки шарахнуло. От младшего — нет. Он вызывает разные эмоции, но точно не негативные.

Вскинув руку, Саша тянется к моей скуле. Я затихаю и отстраняюсь.

— Пока что не было желания и стимула стать лучше, чем я есть.

Звук телевизора ощущается белым шумом. В горле сохнет. Я пью, пью. Жадно и много. До самого донышка.

— Будь лучше для самого себя, Саш.

Высвободив ноги, встаю с дивана. В голове хаос, мысли путаются.

Направившись за добавкой шампанского, подхожу к столешнице. Наполняю бокал почти с верхом. Проливаю несколько капель на глянцевую поверхность и тянусь за салфетками, стараясь не реагировать на шаги за спиной, но не удерживаюсь от мелкой дрожи.

Горячие ладони ныряют под футболку и едут по голому животу. Я волнами ловлю жажду и чувствую отчётливую пульсацию в промежности. Тоже, должно быть, соскучилась.

Саша прижимается теснее, впечатывая меня бёдрами в стол. Гладит настойчивее. Удерживая, давит где-то под рёбрами.

Я привстаю на носочки, когда Журавлёв убирает мои волосы на одну сторону. Добровольно подставляю шею, зажмуриваюсь.

Ощущаю, как касается, скользит и лижет. Пробегается по ключицам и плечу, затем возвращается обратно и по новой продолжает чертить языком невидимые узоры на моем теле.

Из груди рвётся стон. Перед глазами темнеет. Пульс срывается и начинает стучать во много раз чаще.

Я делаю вдох-выдох. Задыхаюсь от эмоций, когда в поясницу упирается эрекция.

Повернув голову, мажу губами по щеке и скуле. Плавлюсь под натиском рук. Не верю, что всё происходит по-настоящему. Он и я. В пустой квартире. На эмоциях…

Саша беззастенчиво едет от живота и выше, задевая острые вершины сосков.

— У нас с Наилем есть правило, — произношу сиплым голосом. — За спиной друг друга нельзя — это измена и предательство.

Понимаю, что Журавлёву похуй на наши правила. У него они свои. Не совсем правильные и честные, но жутко искренние. А я не могу не думать о том, что можно прямо сейчас отсечь все лишние страдания одним махом. Главное, не трусить и сделать гребаный выбор.

— У вас за спиной уже столько всего…

Саша хмыкает, тряхнув головой. Что именно, не озвучивает, но я и сама знаю.

В кровь впрыскиваются и жажда, и горечь. Я почти не протестую, когда сильные руки отрывают меня от пола, разворачивают лицом к лицу и усаживают на кухонную столешницу.

Бокал с шампанским отъезжает в сторону. Снова расплескивается.

Ладони скользят по бёдрам и переходят на внутреннюю сторону, дразня и задевая кружево.

Мои вздохи учащаются. Волоски наэлектризовываются и встают дыбом. Боль в грудной клетке стихает и перестает быть такой ощутимой. Я спокойно ушла из гостиницы в Милане. Из квартиры, когда рисовала портрет. Журавлёв больше не упустит возможности. Бог любит троицу, да?

Я пытаюсь сжать колени, но Саша и тут проявляет настойчивость. Вклинивается бёдрами между моих ног, заставляя ощутить то, насколько сильно меня хочет.

Где-то внутри копошится совесть. Я игнорирую, хотя не сказать, чтобы сильно.

— Саш, Санечка… Я мужа люблю…

Пытаюсь найти отговорку и зацепиться за весомую причину, чтобы не продолжать, но звучу до того неуверенно и слабо, что самой от себя тошно.

Журавлёв это чувствует. Всю меня чувствует. Оттого и не поддается ни на грамм.

— Люби, — произносит, будто выплевывая. — Но кончишь сегодня для меня.

Моя футболка летит на пол. Дрожь усиливается. Не остается никаких сомнений, что так и будет.

Когда горячие губы упрямо спускаются с шеи к груди, я запрокидываю голову к потолку и с хрипом выпускаю воздух.

Сдаюсь.

Перед глазами искры. Кружево белья становится влажным от слюны. Саша греет дыханием, наклоняется ниже. Сжимает грудь, ласкает языком сосок и прикусывает его зубами. Втягивает в теплый рот до красочных бликов перед глазами.

Вместо протеста хочется просить ещё.

Осмелев, я кладу руки на крепкие плечи. То отталкиваю, то прижимаю. Путаюсь в поступках и мыслях и жду хоть какого-то дурацкого знака: звонка или сообщения, но тишину квартиры рассекают только мои стоны и глубокое мужское дыхание.

Когда чувствую пальцы на лобке сквозь тонкую преграду ткани — инстинктивно дёргаюсь. Опускаю взгляд, мотаю головой. Вспыхиваю. Щеки, должно быть, ярко-розовые.

— Пусти, Поль. Будет хорошо.

Я в этом ни капли не сомневаюсь, но от скорого приближения конца всё равно адски страшно.

Саша продолжает и перемещается на другую грудь, оголяет полушарие. Давит пальцами на чувствительные точки внизу. Действует осторожно и умело, чтобы не спугнуть.

Оторвавшись, смотрит расширенными зрачками. Точно не пьяно, но дико голодно. Его ведёт, а меня не меньше. Назло себе переступаю черту.

— Я же говорил, что смысл сушить…

Улыбаюсь в ответ на подкол. Молча притягиваю Сашу к себе, приоткрываю губы и позволяю языку скользнуть внутрь: пройтись по нёбу и нижнему ряду зубов, сплестись с моим в сладком ритмичном движении, пуская по венам ток.

Поцелуй долгий, глубокий и влажный. Мы громко асинхронно дышим, пробуя друг друга на вкус.

Я почти расслабляюсь от того, что Журавлёв продолжает трогать меня через белье. Знаю, что рамки дозволенного не переступит, пока сама не попрошу. Это что-то вроде краш-теста.

Развожу ноги шире и обнимаю за шею. По вискам струится пот. Я позволяю себе быть единственной и неповторимой. Самой-самой. Той, из-за отсутствия которой сходишь с ума и не следуешь логике. Той, из-за которой хочется стать лучше.

Ласки становятся нежнее и мягче. В целом они идеальны для того, чтобы затрястись от нахлынувшего оргазма и крепко вцепиться в широкие плечи, а затем глубоко и искреннее застонать.

— Хочу тебя, Поль.

Слышу мужской голос сквозь плотный вакуум, получая порцию томительных спазмов. Не отвечаю, хотя сознание плывёт.

Саша ловит мой расфокусированный взгляд, а я смотрю на него. Между бровей залегла глубокая складка, скулы напряжены. Сейчас Журавлёв кажется особенно притягательным. И я бы соврала, что не хочу его.

— Как сильно?

Усмехнувшись, глажу колючие щёки. Стихаю. Внизу живота влажно и липко.

Лезущие в голову не самые приятные мыли напрочь игнорирую. Это уже красная зона? Предел между предательством и изменой? Я упала на дно или пока тону?

Саша вжимается между моих бёдер. Зарывается пальцами в распущенные волосы и прижимает к себе. Чувствую, его сердце вылетает не меньше, чем мое.

— Ничего не изменилось — сдохнуть можно, как сильно, — выдохнув, просит с таким запалом, что скручивает внутренности: — Останься сегодня на ночь, Поль. Пожалуйста.