Айрленд

Доктор Руперт из отделения неотложной помощи напоминал волшебника Пенна из сериала про Пенна и Теллера. В смысле, это мне казалось, что Пенна – я их никогда не различала. Короче, доктор Руперт чем-то неуловимо напоминал того, кто пониже ростом и постарше. На вид ему было хорошо за семьдесят, поэтому я сочла, что не обижу его этим сравнением.

– Вам говорили, что вы похожи на одну знаменитость?

Он улыбнулся, сунул руку в рукав белого халата и вытащил букетик пластмассовых цветов.

– На эту?

Я засмеялась.

– Да.

Цветы доктор Руперт засунул вниз головками в карман халата.

– Я не родственник актера, но пациенты огорчаются, когда я им это говорю, поэтому в качестве утешительного приза я показываю фокус.

Доктор Руперт взял мою медкарту, висевшую в ногах кровати, и перелистал. Едва он начал говорить, как штора отъехала в сторону, и вошел другой врач, задернув ее за собой.

– Как раз вовремя! Это доктор Торрес, ортопед. Обычно мы не вызываем хирурга для консультации до рентгена, но я попросил вас осмотреть, чтобы у нас появились варианты.

– Хорошо.

Доктор Руперт пододвинул стул и присел рядом со мной – классический врач старой школы, каких сейчас почти не встретишь.

– Причина, отчего мы пригласили ортопеда до рентгена, в том, что мы кое-что обнаружили в вашей крови.

Я села прямее. О Господи! Первое, что пришло на ум, – рак. Наверное, эритроциты повышены, и травматологи не хотят облучать меня без необходимости. Сердце забилось часто-часто.

– Что, что? Какие у меня отклонения в крови?

Доктор Руперт дружески сжал мою руку и улыбнулся.

– Никаких отклонений, просто вы беременны, мисс Сент-Джеймс.

Я заморгала.

– Что?!

Врач кивнул.

– Я так и ожидал, что новость вас шокирует. При поступлении к нам при заполнении карты вы ответили, что последняя менструация была месяц назад, а вот тут на вопрос «Есть ли вероятность того, что вы беременны?» стоит ответ «нет».

– Какая еще беременность? Ваша лаборатория ошиблась!

– Уровень ХГЧ в крови позволяет диагностировать беременность уже на шестой-восьмой день после зачатия, – ответил старичок врач. – Концентрация ХГЧ в моче достигает диагностического уровня на один-два дня позже.

– Но я не могу быть беременной! – в панике твердила я.

Доктор Руперт стал серьезным.

– Вы утверждаете, что беременность в вашем случае исключается? Изредка бывают ложноположительные результаты, если вы принимаете, например, определенные противосудорожные… – Он свел брови. – Вы принимаете какие-нибудь лекарства? В карте об этом не сказано.

Я решительно помотала головой.

– То есть в принципе вы можете быть беременной? Я имею в виду, вы были близки с мужчиной за последний месяц?

Здоровая рука сама взлетела к горлу, которое у меня вдруг перехватило.

– Да, но мы же пользовались презервативом, а я принимаю противозачаточные!

– Вы ни разу не пропустили приема таблетки?

– Нет. Вот это точно нет. И я принимаю их в одно и то же время.

– Антибиотики не принимали? Ничем не болели за этот месяц?

Я покачала головой.

Доктор Руперт вздохнул.

– Ну что ж, противозачаточные эффективны лишь в 99,7 процента случаев даже в самых идеальных обстоятельствах.

– А презервативы что, перестали помогать?

– Ну, с ними, конечно, вероятность наступления беременности еще меньше, но порой попадаются удивительно упорные сперматозоиды. – Доктор Руперт ободряюще потрепал меня по руке. – Дать вам отдохнуть, прежде чем мы поговорим о рентгене?

Я хотела только одного: чтобы врач перемотал разговор обратно и начал заново, заявив, что я не беременна. Да как же это могло произойти? Грант будет… При одной мысли о реакции Гранта меня бросило в жар. Не сознавая, что я делаю, я начала учащенно дышать.

– Мисс Сент-Джеймс! Дышите медленнее, глубже, вот так. – Доктор Руперт повернулся к ортопеду, о присутствии которого я вообще забыла: – Джордан, будьте любезны, найдите нам бумажный пакет.

Через минуту вошла медсестра и велела мне дышать в пакет, чем я и занялась под взглядами трех медиков. Медсестра, держа меня за запястье, считала пульс, пока не удовлетворилась результатом.

– Все, можете перестать. Дышите ровно, размеренно…

Я вытерла лоб.

– Простите, так неловко… Мне еще никогда не приходилось этого делать.

Медсестра улыбнулась.

– У меня трое детей младше четырех лет. Если хоть раз в неделю я не опускаю лицо в бумажный пакет, значит, я прячусь в шкаф и потихоньку выпиваю бокал вина.

Когда я немного успокоилась, медсестра ушла, а доктор Руперт попросил хирурга осмотреть мою руку. Двигать ею было больно, но от оглушительной новости я впала в странное оцепенение.

Закончив осмотр, травматолог сказал:

– Я все-таки рекомендую рентген. Локтевая кость, вероятнее всего, сломана – у запястья уже появились гематомы. Необходимо проверить, есть смещение или нет, может понадобиться репозиция.

Я слышала голос врача, но слова не доходили до сознания. Мне объяснили все за и против рентгена при беременности, после чего доктор Руперт замолчал, вопросительно глядя на меня.

– Простите, – я встряхнула головой. – Вы сказали, это безопасно?

– Мы накроем ваш живот просвинцованным фартуком и на всякий случай дадим минимальную мощность. Ваши репродуктивные органы не подвергнутся воздействию радиации. Риск для будущего ребенка ничтожен, а вам ренгтеновская диагностика весьма и весьма показана. – Он осторожно улыбнулся. – Если, паче чаяния, перелом окажется со смещением и кости не зафиксировать в правильном положении, вы можете потерять способность двигать рукой. Чего мы, разумеется, не хотим.

Я выдохнула невероятное количество воздуха и кивнула.

– Хорошо.

– Сегодня мы вас понаблюдаем, а завтра, если все будет хорошо, выпишем. Хотите, чтобы медсестра позвонила кому-то из ваших близких?

Первым побуждением было назвать Мию, но уже была глубокая ночь, да и мне требовалось сперва осознать новость, прежде чем произнести ее вслух.

– Нет, спасибо, – ответила я. – Не надо.

Доктор Руперт ушел со своим коллегой, пообещав вернуться, как только будет готово заключение по снимку. Я рада была остаться одна, но вскоре ко мне подошла медсестра.

– Брат к вам просится, – сообщила она. – Секретарь в приемном отделении сказала, что он нервно мечется по залу и уже дважды справлялся о вас. Какой заботливый старший брат!

Я закрыла глаза. При мысли увидеться с Грантом меня буквально затошнило. Но если ему не позволить войти, он, несомненно, поднимет шум и заподозрит неладное. Меньше всего я хотела объясняться с ним сейчас и в общей палате.

– Можете привести его через пять минут? – попросила я медсестру. – Я хочу побыть одна.

– Конечно. Я приведу его через десять минут.

Вскоре Грант с напряженным, взволнованным лицом отодвинул занавеску.

– Все в порядке? Битый час продержали!

Я откашлялась и ответила, не глядя ему в глаза:

– Да, все отлично.

– Снимок сделали?

– Еще нет.

Он уперся руками в бока.

– Так, все, хватит, поехали в «Мемориал»! У меня там старый друг работает…

– Не стоит, сказали, уже скоро сделают.

Не в силах скрыть свое взбудораженное состояние, я пересказала Гранту слова хирурга о лечении в случае перелома со смещением и без оного, не упомянув, отчего специалиста пригласили до рентгена. Я добавила, что меня оставляют на ночь для наблюдения, и замолчала.

– Слушай, ты точно в порядке? Где-нибудь еще болит?

При виде его беспокойства мне стало стыдно своей лжи.

– Я в порядке, просто устала.

Через десять минут вошла медсестра. Не успела я сказать слово, как Грант встал и обратился к ней:

– Можно ее еще раз осмотреть? Она совсем на себя не похожа. Я бы очень хотел, чтобы врачи проверили ее состояние.

Медсестра взглянула на меня, и я вдруг перепугалась, что она сейчас скажет о моей беременности. Я не просила медиков держать это в секрете, но, видимо, конфиденциальность личной информации тут соблюдалась. Увидев меня бледной, с широко раскрытыми глазами, медсестра все поняла.

– Думаю, в этом нет необходимости. Это абсолютно нормально – в момент аварии произошел выброс адреналина, а затем его уровень в крови резко упал. Я бы забеспокоилась, если бы мисс Сент-Джеймс не ощущала некоторую заторможенность.

Грант кивнул, кажется, поверив объяснению.

Я неслышно перевела дух.

– Я ее сейчас увезу на снимок, это займет некоторое время. Раз ваша сестра остается у нас, вы можете ехать домой, а я принесу ей телефон, когда врачи решат, что делать с ее рукой.

Я взглянула на Гранта и сразу поняла – он не уйдет. Грант скрестил руки на груди.

– Я останусь здесь.

Медсестра взглянула на меня. Я кивнула.

– Конечно, пусть остается.

Она вышла и тут же вернулась с креслом. Они с Грантом страховали меня с обеих сторон, пока я вставала, хотя я уверяла, что со мной все в порядке. Медсестра вывезла меня в коридор, предложив Гранту пока устраиваться поудобнее.

У сестринского поста она остановилась и, понизив голос, сказала дежурной:

– Я жду звонка из рентгенкабинета, что они готовы принять мисс Сент-Джеймс. Напишешь мне на пейджер, когда они позвонят?

Как только за нами закрылись двойные двери приемного покоя и Грант не мог нас услышать, медсестра заговорила, обращаясь ко мне:

– Мне показалось, вам хочется отдохнуть от вашего братца. То, что вам сказали, конечно, шок, и вам желательно выговориться. Иногда легче излить душу чужому человеку, чем родственнику. Но если вам не хочется, это тоже нормально. Я вас покатаю по коридорам, а как только коллега мне напишет, поедем на рентген.

Она замолчала, давая мне возможность взвесить все за и против. Спустя несколько минут я решилась.

– Он мне не брат, он просто испугался, что его ко мне не пустят. Он мой бойфренд.

Сказав это, я оглянулась. Медсестра улыбнулась и кивнула:

– Хорошо, что я у него не спросила, холост ли он, а то у меня сестра одинокая… Ваш бойфренд очень красив.

Я засмеялась, впервые немного расслабившись. Мы повернули налево в новый коридор, оказавшийся пустым.

– Насколько я понимаю, ваша беременность и для него станет шоком?

– Он не хочет детей.

– Если вам будет легче, мой муж тоже хотел максимум двоих и не обрадовался, когда я сказала о третьей беременности. Но я напомнила, что это мне носить девятифутовый шар для боулинга, который выдавливает наружу мочевой пузырь, и это меня будет тошнить месяцами, и это мне возиться с маленьким монстром после родов. Мужчины порой забывают, что детей делают вдвоем. Любишь кататься, люби и саночки возить.

Внутренне я согласилась – я же не сама сделала этого ребенка. Но наша ситуация несколько сложнее – Грант пережил эмоциональную травму, и мотивы его поступков не такие, как у мужчины, попросту не желающего кормить лишний рот или снова менять подгузники.

– У него очень веские причины не хотеть детей. Он… – я замолчала, не зная, имею ли я право делиться его личными секретами. – Короче, у него есть свои причины.

– Давайте на минуту забудем о вашем бойфренде. Как бы вы сейчас себя чувствовали, если бы ваш партнер хотел детей? У вас было бы иное настроение?

– Конечно, – не раздумывая, ответила я. – Безусловно. Я бы все равно ошалела, но вообще я хочу детей. Я не собиралась рожать уже через девять месяцев, но если бы мужчина, которого я люблю, хотел детей, я с удовольствием хоть сейчас.

Мы приблизились к новому сестринскому посту. Моя медсестра поздоровалась с коллегами и замолчала, пока мы не отошли достаточно далеко.

– То есть в основном вас беспокоит, как ваш бойфренд воспримет эту новость?

Я задумалась.

– Пожалуй.

– Вы его любите?

Я глубоко вздохнула. Наверное, над таким вопросом полагалось размышлять дольше, но любовь не требует глубокого анализа. Либо любишь, либо нет. Я кивнула:

– Люблю.

– А он вас любит?

Мне вспомнилось взволнованное лицо Гранта, прорвавшегося в общую палату: он испытал неподдельный ужас при мысли, что я могла пострадать. И смотрел он в последнее время на меня по-другому. Я замечала, что он глядел на меня с улыбкой, думая, что я не вижу, а позавчера утром я проснулась, а он за мной, оказывается, наблюдал.

– Мы друг другу в любви не признавались, но мне кажется, любит.

– Ну, закон оставляет выбор за вами, но раз вы хотите детей и любите отца ребенка… Я, конечно, упрощаю, но мне кажется, что логический выход из ситуации только один. Пусть ваш бойфренд решает, что ему предпочтительнее – растить ребенка с любимой женщиной или держаться за свою свободу.

* * *

Лежа на неудобной больничной койке, я смотрела в окно, ожидая восхода. Ночь я провела почти без сна. Рентген показал перелом без смещения, репозиции не требовалось, так что вскоре после полуночи мне наложили гипс. Грант не отходил от меня, пока я буквально не выставила его из палаты: он пресерьезно рвался дежурить у моей кровати. Но даже после его ухода я, взбудораженная последними событиями, не смогла успокоиться и заснуть: задремывала и тут же, вздрогнув, просыпалась.

Миа всегда была жаворонком, и я готова была ее набрать, но мне казалось неправильным сообщать о беременности сперва подруге и только потом папаше.

Грант постучал мне в палату в семь утра, явившись в джинсах и с двумя бумажными стаканчиками кофе в руках.

Поставив кофе на больничный поднос, он нагнулся и поцеловал меня в лоб.

– Утро доброе! Как моя девочка?

Сердце сжалось, но я улыбнулась через силу.

– Хорошо. Только устала.

– Ты вообще спала?

– Немного.

– Сперва авария, потом эта больница, потом руку в гипс закатали… Когда приедем домой, сразу ложись спать.

– Заходила медсестра, меня выпишут только через несколько часов.

Грант взял стакан с кофе, отогнул язычок на крышке и подал мне.

Я машинально поднесла стакан к губам и едва не сделала глоток, спохватившись в последний момент: мне же нельзя кофеин! Отставив стакан, я проговорила:

– Пожалуй, не стоит, а то я потом не засну.

Отлично, теперь я не просто скрытная морда, а еще и лгунья.

– Ну, это правильно. Я в аптеке взял пластиковых накладок на твой гипс. Док сказал, гипс нельзя мочить, а тебе же захочется принять душ, а может, и хорошую горячую ванну!

– Класс!

Хотя… А мне можно лежать в ванне? Я совершенно ничего не знала о беременности и младенцах, и при мысли проходить через это одной у меня зачесалось все тело. Я сердито потерла лицо.

– Я из машины позвонил сестре, сообщил, что случилось. Кейт обещала, что тебя подменят на сколько нужно.

Я выдавила улыбку.

– Очень мило с ее стороны, но я вернусь к работе уже завтра. Подумаешь, сломанная кость и небольшой порез!

И беременность.

Грант нахмурился.

– Лучше не спеши, ты все-таки здорово стукнулась. Несколько дней все будет болеть. Может, тебе уже больно? Тебе должны выписать миорелаксанты или другие обезболивающие!

Которые я тоже не смогу принимать… Я молча кивнула. Следующие несколько часов Грант сидел у моей кровати. Я была гораздо молчаливее обычного, и он не раз спрашивал, больно ли мне и все ли со мной в порядке. Я объяснила свою замкнутость крайней усталостью, даже не очень кривя душой.

Наконец мне объявили, что я могу идти, после чего усадили в кресло и повезли на выход. Грант подъехал к дверям, чтобы меня забрать. У меня возникло чувство – что бы я ни сказала, он не перестанет сдувать с меня пылинки.

Впрочем, был у меня один козырь, от которого он убежит куда глаза глядят.

Мы приехали ко мне в квартиру, я приняла душ и пошла прилечь. Грант опустил шторы и выключил свет. В спальне стало совершенно темно. Он разделся до нижнего белья, тоже лег и обнял меня, прижавшись сзади.

В комнате было так тихо и мирно, что мне невольно подумалось – вот идеальный момент для разговора по душам, но у меня действительно не осталось сил. И я снова отложила объяснение, поклявшись про себя сказать Гранту, когда проснусь.

Пока я лежала в кровати, занятая своими мыслями, Грант тоже думал о своем. Он поцеловал меня в плечо и прошептал:

– Не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-то случилось. Вчера я понял, что уже не представляю жизни без тебя.

Отчего-то мне стало грустно. Глаза наполнились слезами, которые тихо потекли на подушку. Но я ничего не могла объяснить Гранту, пока плачу, поэтому плакала молча, чтобы он подумал, будто я сплю.