Глава 2

— Чего? — она приподнялась на локте и уставилась на меня. Простыня сползла с головы, показав рыжую шевелюру.

Так этой чике[1] не больше 25–26 лет. И чего на неё агриться[2] А ещё «тупая» и «бестолочь», слова синонимы.

А потому что нечего пялиться! У меня сегодня не самое доброе утро. К тому же глаза у этой стервы неприятные, глубоко посаженные, противные. Надбровная дуга, вон как повисла над верхним веком. А у левого глаза вообще аномалия, веко завернулось внутрь, и кожа касается глазного яблока. Мерзость. Тьфу. А шнобель, могла бы посоревноваться с длинноносой обезьяной, только у этой рыжей он ещё и крючком согнут, как у демонического облика Арта из хоррор-франшизы «Ужасающий». Ну и рожа. Я, конечно, согласна, что дамочке не совсем повезло в жизни и девственность она свою вряд ли, когда потеряет, но вот такая уж я, как шут Карлуша[3], вещаю голосом морали и только правду.

— Что слышала, — огрызнулась я. Огрызнулась! Ну что за голос мне достался. Вроде как нагрубила, а на слух, как будто извинилась.

И тут эта ненормальная завопила:

— Зоя!

И что это было? Это она ко мне с таким криком? Меня зовут Зоя? Да я это имя терпеть ненавижу. Вот какая сволочь надо мной смеётся?

Дверь в палату приоткрылась, и в щель просунулось нечто, которое я идентифицировала как голову. Волосы длинные, тёмные, но точный цвет определить не смогла. Всклокоченные, можно обозначить как флаундер[4] или как причёска средневекового монаха. Длинное сверху и сдвинутое в сторону. Полный беспорядок, символизирующий хаотичный и неуклюжий стиль, предназначенный исключительно для одного. Пугать своих недоброжелателей, к коим, вероятнее всего, относилось тело, в которое я так нахально вкарабкалась.

Даже появилось желание спросить это существо, у которого я не смогла определить гендерную принадлежность, как долго ему пришлось сидеть у парикмахера, чтобы сотворить такую причёску. Но вовремя вспомнила, что мы все сейчас находимся в больнице и, вполне возможно, это результат несчастного случая.

Голова, всё так же висевшая в воздухе, помоталась из одной стороны в другую, волосы разошлись, и лицо приняло облик равнобедренного треугольника с небольшим вздутием посередине, что, вероятнее всего, представлял из себя нос. Над ним прищуренные маленькие свинячьи глаза, заросшие бровями. Губы, две узкие длинные бесцветные полоски. А вот подбородок, у этого нечто был ярко выраженный косметический дефект. Даже не двойной, а тройной. Мощная нависающая мясистость на нижней челюсти выглядела как ступеньки, ведущие вниз, что визуально делало подбородок огромным.

Я едва не взвизгнула. Ага, видимо, тело услужливо подсказало, что я не бесстрашная боевая единица, а всего лишь девочка, к тому же не достигшая совершеннолетнего возраста. Лучше бы оно, сволочь такое, подсказало, как меня зовут.

Словно Боженька услышал мою молитву, потому как голова уставилась на меня своими поросячьими глазами и пробасила:

— Встала уже, Бурундуковая, иди в процедурный, — и исчезла, так и не показав своего тела. Хотя, если оно не лучше лица, так и слава Богу.

Значит, я Зоя Бурундуковая. Фамилии достаются, то птички, то зверюшки. Зашибись. И зачем мне в процедурный? Помнится, в прошлой жизни мне там перевязку делали, но сейчас, вроде как я в этом не нуждаюсь. Или это соседку позвали?

Я упёрлась в королеву красоты взглядом, но та продолжала коситься на меня молча. Нет, не её. Всё же Бурундуковая это я.

Тяжело вздохнула и осмотрела себя. В этом? Даже закашлялась, но потом что-то припомнила и оглянулась на свою койку. Нечто цветастое красного цвета висело на спинке кровати. И что это? Развернула и скептически осмотрела. Халат банный, во всяком случае ассоциировал он себя именно с таким изделием. Пуговиц нет, нужно запахнуть и завязать две верёвочки, которые тут же присутствовали. На красном фоне зайчики и белочки, причём зайчики синие, а белочки зелёные. Твою же мать, куда я попала?

Выглянув в коридор, сразу обнаружила напротив дверь, с буквой «ж», намалёванной синей краской. В СССР что, всё было синим и зелёным? И жёлтым. Потому как двери, что в палату, что в уборную, когда-то были окрашены в яичный цвет.

Организм сразу потребовал посетить сие заведение, но едва я попыталась войти, как передо мной возникла голова, та самая, с модельной стрижкой.

— Куда прёшь, — рявкнула она, — не видишь, идёт уборка.

И дверь захлопнулась, а я ещё минуту стояла в оцепенении. Опять тело услужливо подсказало, что я маленькая девочка? С перепугу едва не заорала, а могла и лужицу пустить от такого близкого знакомства. И что делать? Посетить уборную мне вдруг захотелось со страшной силой. Обречённо глянула сначала в одну сторону коридора, потом в другую. Увидела в самом конце прислонённую к стене деревянную швабру и по независящим от меня причинам поковыляла туда.

Дверь, находившаяся рядом с вышеупомянутым предметом, оказалась незапертой, и, я осмотревшись по сторонам и не увидев никого, заглянула внутрь, надеясь обнаружить туалет для служебного пользования. Помещение действительно оказалось служебным, вот только это была совсем маленькая комнатушка с сельхозинвентарём. Увидев пару вёдер, я прошмыгнула за дверь и оставив узкую щёлку, чтобы можно было хоть что-нибудь разглядеть в полной темноте, с облегчением уселась на одно из вёдер. Мне всего лишь по-маленькому требовалось, вот и питала надежду, что никто не обнаружит мою проделку.

Однако вышло не совсем гладко. Уже выходя в коридор, я нос к носу столкнулась с мужиком, похожим на ботана[5] чуть старше моей оболочки из прошлого. Он был в белом халате, застёгнутом на все пуговицы, даже на самую верхнюю. Волосы были зачёсаны назад, а на кончике носа сидели маленькие круглые очки, как у кота Базилио, только прозрачные.

Увидев меня, он мгновенно возбудился. Сделал серьёзное выражение на лице и строго спросил:

— Что ты там делала?

Не совсем ботан, завис на стадии тюбика[6].

— Где? — удивлённо переспросила я, оглянулась и, словно в первый раз увидев дверь, добавила, — там? — и будто вспомнив что-то, улыбнулась, — а-а, так я это, искала процедурный. Мне Брике[7] сказала зайти туда.

— Кто сказал? — чувак точно не вкурил о чём я ему ляпнула, поэтому просто пожала плечиками.

Ему это совсем не понравилось, даже правый глаз задёргался, как у священника в фильме «Одержимый дьяволом». Такой вот непроизвольный тик. Левый смотрит нормально, а правый как камера у бегущего оператора.

Отодвинулась, а вдруг это заразно.

На всякий случай он распахнул дверь настежь и стал принюхиваться. Псих какой-то, он что решил, что я туда пукать заходила, ноздри как свои раздул, как лошадь встревоженная.

Так и не поняла, унюхал он что-то или нет, просто закрыл дверь и сказал:

— Ну идём Бурундуковая, провожу тебя в процедурный, раз уже успела позабыть в какой он стороне.

Мы и пошли. Он впереди, я за ним.

Процедурный оказался рядом с моей палатой, следующим за комнатой с буквой «ж», в которую меня не пустили. Едва мы вошли, поинтересовалась, как его зовут, ну нужно же как-то к нему обращаться, не лепилой же пичкать, а тем более был у меня к нему один разговор.

— Бурундуковая, ты третий раз меня об этом спрашиваешь. Может, запишешь, наконец? Я твой лечащий врач. Меня зовут Алипий Акакиевич.

Я прыснула.

— Фо рилзис[8]?

Такое имя я бы точно не забыла.

— Что? — его глаза упёрлись в меня, — что ты сказала?

И вот как себя контролировать?

— Я говорю, чё, правда, что ли?

Он пожевал нижнюю губу.

— Вижу, у тебя сегодня прекрасное настроение. Так, может, и укольчик сделаем, не прибегая к помощникам.

— Да сделаем, конечно, — я беспечно улыбнулась. Ну а что, кто его знает, с чем сюда загремела малолетка. Какие-то лекарства ей точно прописали.

— Ты сегодня просто неузнаваемая. А я, когда увидел тебя около каморки, решил, что ты опять вздумала там спрятаться от укола. Рад, что ошибся.

Бурундуковая, оказывается, трусихой была. Ну надо же, какое мне досталось наследство.

Что-то захотелось ответить эскулапу, но в этот момент он развернулся, и я увидела в его руках шприц. Громаднейший стеклянный цилиндр с огромной иглой!

— Ну-с, — проговорил Акакиевич, ухмыляясь, — задирай халатик, подставляй ягодицу.

— Что это? — я ткнула указательным пальчиком в направлении шприца, который он держал в левой руке, направив иглу в потолок, — меня этим юзать собрался[9]?

Он замер на мгновение, но, вероятно, не понял моей фразы, поэтому просто сказал:

— Этим я делаю укол. Давай, ведь мы почти договорились.

Я отрицательно помотала головой и сделала шаг назад.

Доктор вздохнул и громко крикнул:

— Зоя!

Опять Зоя? Значит, не меня так зовут, уже радует. Сзади скрипнула дверь, и я, машинально оглянувшись, вздрогнула.

Там висела та же самая голова криповым[10] взглядом, но было и одно отличие. У этой под носом имелись чёрные усы. Я громко взвизгнула. Ну не могли же они отрасти буквально за полчаса, или должна поверить, что это макияж?

— Зоя, — проговорил Акакиевич, — укол нужно сделать. Я уж думал, согласилась, но нет, придётся, как обычно.

— Что как обычно? — испуганно спросила я.

Зоя осклабилась.

— Сейчас узнаешь, — пробасила она и протиснулась в кабинет.

Места сразу стало мало, потому как вышеупомянутое существо имело размеры тумбочки. Высокой и квадратной. Подвид обезьяний.

— Вы не имеете права, — сказала я тихо и попыталась проскользнуть мимо тумбочки, но эта тварь оказалась проворнее, чем я ожидала, и успела перехватить меня за руку. И не просто ухватила, а зажала словно в тисках так, что я тут же заорала от боли. Увы, дело рук утопающих не спасателей на берегу, поэтому я, нагнувшись, вцепилась в эту волосатую вонючую кисть зубами с такой силой, что мгновенно ощутила на губах нечто солёное и противное. Даже почувствовала приступ тошноты.

— Ах ты шалава малолетняя, — пробасила тумбочка, но меня отпустила и руку свою одёрнула, причём так резво, что едва не оставила мою челюсть в своём вонючем мясе.

Я не стала с ней спорить по этому поводу, развернулась и пробила со всей дури ногой между ног. Это, конечно, не мужик с бубенцами, но тоже должна почувствовать.

Почувствовала. На лице жертвы бодишейминга[11] появилась идиотская улыбка, она сложила ноги коленками внутрь и, открыв рот, высунула язык. Вот уж точно орангутанг недоделанный.

Появилась мысль, что самое время делать ноги, не только из процедурной, но и из больнички. В моё время им бы уже менты руки заламывали, а тут, такое обращение с несовершеннолетней девочкой. Ни в какие рамки.

Но сделать рывок не успела. Двери распахнулись, и на пороге появилась, точная копия той, что сияла дебильной улыбочкой. Но без усов. Мать вашу, два эскалопа мордами как жопа.

И даже ни о чём подумать не успела. Эта кобыздоха[12], по которой я замкнула штангу[13] внезапно схватила меня и одним быстрым рывком упёрла головой в кушетку. Попыталась дёрнуться, но тут и вторую руку вывернули назад, так что суставы хрустнули. Я замычала от боли, чувствуя, как кто-то шарится по моей заднице. Ага, теперь-то она моя. Суки, задрали халат, оголив ягодицы. И пыхтят обе своими вонючими глотками и мерзким дыханием.

И тогда набрав в лёгкие как можно больше воздуха, чтобы перекричать этих… да, я поняла, кого они мне напомнили, неандерталок, заорала:

— Слышишь ты, Акакий Акакиевич, ветеринар, коновал грёбаный, если ты мне, помимо моей воли влепишь укол, я тебя закопаю, сука, ходи оглядывайся. Не смотри, что я маленькая и худенькая, из-за угла ломиком раз тридцать наверну, всю оставшуюся жизнь тебя мама будет с ложечки кормить, — всё, воздух закончился.

В процедурном наступила тишина. Даже было слышно, как какая-то мошка бьётся об стекло. Потом раздался голос эскулапа:

— Отпустите её.

Тяжёлые руки орангутангов сползли с моих плеч, и я поднялась на ноги, поправляя халат.

Очки доктора сидели на кончике носа, и потому изумление в его глазах было прекрасно видно.

— Бурундуковая, — произнёс он возмущённо-удивлённым голосом, — ты это что себе позволяешь? Я врач. А ты мне сейчас во всеуслышание угрожала.

— Я не угрожала, — огрызнулась я.

— Да? А что это тогда было? — в его голосе появилось полное недоумение.

— Констатация факта, — буркнула я.

У Пилюлькина лицо покрылось красными пятнами.

— Констатация факта? — переспросил он, впадая в ступор, — это как понимать.

— Ты мне — я тебе, — злобно ответила я. Злобно, конечно, не получилось, а потому добавила, чтобы хоть словами дошло, — помните, что Конфуций говорил по этому поводу? Aliis non facies quod tibi non vis[14].

Глаза Айболита превратились в два ронина[15] в вертикальном исполнении.

— А чем же прикажешь тебе укол сделать. Ведь это необходимо твоему здоровью. Ты не забыла, тебя сюда доставили с сильнейшим сотрясением головного мозга?

Ах вот оно чего. Тело ни хрена не подсказывает, потому что ещё не очнулось? И где это так угораздило вляпаться малолетнюю дуру? Но теперь понятно, как она коньки отбросила.

— Во всяком случаем не этим, — я обвинительно ткнула (уже своим) изящным пальчиком в огромный шприц.

— Так, у нас ничего другого нет, — удивился ещё больше хилер[16]

— Вот очень жаль, что в таком уважаемом учреждении нет даже нормальных одноразовых шприцов. Или на худой конец пчёлки[17].

Я незаметно сделала шажок назад, оглядывая неандерталок. Вроде у обеих головы большие, мозги хоть какие должны присутствовать, но нет. Обе замерли истуканами, раскрыв свои огромные пасти, как два мастифа ждущие команду «апорт». Образины мерзкие.

Служитель панацеи[18] тоже как-то странно завис, разглядывая меня через линзы очков, которые он указательным пальцем едва не затолкал себе в глаза.

— И, раз уж мы договорились, я пойду. Никаких лекарств я больше принимать не буду. Вы меня вообще выписывайте. Дома и стены лечат. Так что титулярный советник[19], до свидания, а лучше прощайте.

Сказала и задумалась. А где мой дом? У меня, в смысле у этой Бурундуковой родители есть или я детдомовская? Ну а что? Иначе как я оказалась в такой дыре?

— Я вам и расписку напишу, — подытожила я разговор, делая ещё один шаг к спасительной двери.

Усатая неандерталка глянула на меня, повернула голову в сторону табиба[20] и удивлённым голосом спросила:

— Алипий Акакиевич, а может она того? С ума сошла? Может, нужно вызвать?

Лепила, посмотрел на неё задумчивым взглядом и уставшим голосом произнёс:

— Вы вот что, Зоя и Зоя. Идите, занимайтесь своими делами, а мы тут побеседуем с пациенткой.

Ну надо же. Их обеих зовут Зоя. Я думала, сёстры, раз так похожи друг на друга, а они, оказывается, инкубаторные.

Орангутанги потоптались на месте и медленно прошаркали к дверям, обходя меня по обе стороны. Негромкий стук возвестил, что мы с доктором остались одни.

— Присаживайся, — он указал на кушетку, а сам опустился на стул и упёрся щекой на кулак.

Я тоже села.

— Странная ты девочка, — сказал Алипий Акакиевич, — всю неделю тише воды. Слова от тебя не добьёшься. Я понимаю, ты боишься уколов. С первого дня плакала и просила их не делать. Несколько раз мама тебя держала, иногда медсёстры и ты затихала и только плакала. А сегодня тебя словно подменили. Ты и разговариваешь странно, и ведёшь себя странно. Ругаешься, угрожаешь расправой. Со мной на ты, а я ведь в два раза тебя старше. Когда я разрешил разговаривать со мной как с одноклассником? Что-то не припомню.

— Сегодня в коридоре, — я пожала плечами. Может, и вправду зря я так его. Вон, нормально разговаривает, в полном адеквате, а я его ломиком. Нельзя так с врачами поступать.

— В коридоре? — удивленью эскулапа не было предела.

— Ну да, — подтвердила я, — вы ведь не спросили меня: «мадмуазель, что вы делаете здесь в темноте и полном одиночестве. Идёмте, я провожу вас в процедурный кабинет сделать укольчик ради для…». А сразу возмутились вопросом: «что ты тут делаешь». Вот я и подумала, всё ж таки сотрясение головного мозга было, может, запамятовала, а мы с вами на брудершафт изволили пить.

Очки у лекаря запотели. Он что начал дышать глазами? А это вообще возможно?

Алипий Акакиевич снял очки, достал из внутреннего кармана платок, протёр линзы и водрузил их на место.

— Ладно, — проговорил он через минуту, которую потратил на моё созерцание, — будем считать, что квиты.

О как! Лишь бы не влюбился. Замуж за него точно не пойду. С таким именем даже знать не желаю знать, какая у него фамилия. Уж лучше Бурундуковой быть. Со зверюшками как-то спокойнее.