Глава 8

Сергей Я увидел её у магазина случайно. Ну как случайно — шёл за хлебом. Четвёртый раз за день. Хлеб в доме кончался с подозрительной скоростью, учитывая, что я его не ел. Она сидела на лавочке с дедом Митяем и бабой Нюрой. И хохотала. Не по-московски — вежливо, в четверть силы, с оглядкой на макияж. А по-нашему: запрокинув голову, во всё горло, хлопая Митяя по рукаву. — ...и он мне заявляет: «Любовь Петровна, у вас нецелевое расходование средств!» А я ему: «Милый мой, у меня вся жизнь — нецелевое расходование! И ничего — рентабельная!» Баба Нюра утирала слёзы платком. Митяй стучал палкой в землю от восторга, как дятел. — А ты, Петровна, заходи ко мне, — сипела Нюра, — я тебе рассаду перцев дам. Глафира, покойница, мои перцы уважала. Говорила: Нюрка, у тебя не перцы, а произведения! — Зайду, Нюра Пантелеевна. С меня варенье. Тёткино. Только вам — из стратегического запаса. И я стоял с батоном под мышкой, как дурак на выставке, и понимал простую вещь: москвичка из неё вышла, как побелка. Наносная. Дождик прошёл — и проступила та самая девчонка, которая знала по именам всех деревенских собак и таскала со мной ранетки у деда Архипа. Моя девчонка. Которая двадцать лет была не моей по одной-единственной причине: два гордых барана и одна болтливая деревня. Она меня заметила. Мгновенно подобралась — спина прямая, подбородок вверх. Флаг поднят, гарнизон к обороне готов. — О, — сказала она. — Глава. Собственной персоной. Пришёл перекрыть нам хлеб? Или лавочку узаконить под снос? — Пришёл убедиться, что ты не агитируешь население против законной власти. — Законная власть сама себя дискредитирует. Гусями. В пять утра. С комментариями. — Это культурная программа. Просвещение отдалённых территорий. — Это мелкое хулиганство, — она поднялась с лавочки. — Статья, между прочим. Я узнавала. — Она узнавала! — восхитился Митяй. — Семёныч, слыхал? Она про тебя узнавала! — Про статью! — отрезала Люба, но — я видел, я теперь всё про неё видел — кончики ушей у неё порозовели. — Исключительно про статью. Всего доброго, граждане. Пойду, пока представитель власти не оштрафовал меня за громкий смех. И ушла. С гордо поднятой головой, походкой «пленных не берём». Метров через двадцать, правда, обернулась. На полсекунды. Проверить, смотрю ли. Смотрел. Ещё как смотрел. — Семёныч, — Митяй похлопал ладонью по освободившейся лавочке. — Сядь. Разговор есть. Я сел. Нюра деликатно отвернулась, но уши у неё развернулись в нашу сторону, как локаторы. — Я тебе как старый человек скажу, — Митяй смотрел вслед Любе. — Я на этой лавке сорок лет сижу. Я тут всё видел. И как ты за ней в юности бегал, видел. И как она уезжала — тоже. Она в маршрутке ревела, я в окно видел, а ты, дурень, на станцию так и не пришёл. — Митяй... — Не мычи. Ты вот что пойми: бабы, они как электричка. Одну упустил — жди следующую. А эта, — он ткнул палкой в сторону Любкиного дома, — эта не электричка. Эта — последний поезд, Семёныч. Литерный. Больше по нашей ветке такие не ходят. Так что либо силки расставляй, либо отпускай насовсем. Третий раз она не приедет. Возраст у вас не тот, чтобы по двадцать лет думать. Я сидел, мял батон и молчал. А внутри что-то поворачивалось — тяжело, со скрипом, как тот вентиль. Двадцать лет я жил на запертой воде. Удобно, между прочим: сухо, спокойно, ничего не течёт. И ничего не растёт. — Нюра, — сказал я наконец. — Ставки ещё принимаешь? — А то! — оживилась бабка. — Тебе на какой исход? — На Покров, — сказал я и встал. — Поставь на Покров. Всё, что там у Митяя накоплено. — Э! — взвился дед. — Ты мне пенсию не транжирь! — Я тебе её удваиваю, — сказал я и пошёл домой. Чего уж тянуть. Силки так силки. Знать бы ещё, кто в них первым попадётся. Хотя, если по-честному, я уже знал. Я в них сидел с той самой остановки. С чемоданом её дурацким. С «Серёжа?» этим, от которого у меня неделю в груди гудело, как в трансформаторной будке. Гуси у сарая проводили меня понимающим гоготом. Богдан, прораб, посмотрел с уважением. — Завтра выходной, — сказал я ему. — Экскурсий не будет. Начинаем мирные переговоры. Знал бы я, что вместо переговоров назавтра будет ливень, — соломки бы постелил. Хотя нет. Не постелил бы. Как оказалось, это был лучший ливень в моей жизни.