ГЛАВА 20

Роман

Люблю Швейцарию, особенно Давос. Когда я удовлетворю свои амбиции и добьюсь всех целей, я, определенно, закончу свою жизнь здесь. Самые высокие горы, самый чистый воздух и шикарные виды. Я никогда и никого сюда не возил. Для красивых жестов есть морские побережья, в крайнем случае, Куршавель. Здесь я всегда отдыхал один. Несколько дней тишины наедине с собой. Я здесь перезагружался, катаясь на лыжах и глотая воздух. В те моменты, когда нужно обрести холодный разум.

Зачем я привез сюда Елизавету?

Наверное, для того чтобы поделиться с ней чем-то личным. Небольшой скрытой частью себя. Для того чтобы получить немного ее доверия и уверенности. Если раньше мне было плевать и совершенно не волновало, что я могу ее сломать. Даже был нужен этот ее надлом, чтобы вылепить желаемое. То вчера, когда она надломилась, я услышал этот хруст, и меня передёрнуло. Она маленькая, уязвимая девочка, которая пытается бороться со мной, выживать в желании сохранить индивидуальность. А я топлю и топлю ее, как слепого котёнка. Нужно менять тактику, показать ей другую свою сторону, которая всегда в тени. Да, я забыл, как это, играть на стороне уступок, компромиссов, теплоты, в конце концов. Марину я уже покалечил. Не хочу повторений. Не могу пообещать Лизе великой любви наразрыв, ну не способен я жить этими чувствами. За то могу дать стабильность, достаток, возможности и тыл. Немало. Но моей жене не хватает. Она, сама того не понимая, молчаливо требует от меня невозможного.

В самолёте Елизавета спала, и теперь, когда внедорожник везёт нас в домик с шикарным видом на горы, она сонно моргает, рассматривая пейзажи. Восторженная, хотя пытается это скрыть. Не хочет мне открываться. Но Лиза у нас искренняя девочка, и все эмоции на лице.

Пока она рассматривает красоты, я рассматриваю ее. Тёплая, мягкая, сонная, без косметики, нежная девочка. Вкусная в эмоциях. Сладкая и податливая в сексе. Такая покорная, когда слетают маски, обиды, стеснения. Ох, Елизавета, ты настолько наивна, что не подозреваешь, какое ты оружие против мужчин. Будь в ней хоть немного хитрости, она бы уже вертела мной. Но в Лизе нет корысти, жажды денег, статуса, что редкость в наше время. Поэтому мой выбор и пал именно на нее. Тут я главное алчное чудовище.

— Красиво? — интересуюсь у нее, когда она закусывает губы, оглядываясь.

— Да, как в сказке, — отвечает искренне.

— Нравится? — Кивает. — Ну хоть в этом угодил, — ухмыляюсь, и ее настроение тут же испаряется. Отворачивается.

Откидываюсь на спинку сиденья. Дышу. Нужно срочно переформатировать девочку, настраивая на свою волну. Я должен быть центром ее внимания, а не страхов.

Задело ли меня то, что Елизавета не хочет от меня детей?

Задело.

Задело даже не нежелание.

Задело полное отрицание, до истерики. Плотно в ее голове поселилась часть сумасшествия Марины. Браво. Моя бывшая жена может заразить своим сумасшествием кого угодно. Она грамотный манипулятор. Ей бы самой стать психологом. Любому вложит в голову что угодно.

Моя главная ошибка была в том, что я их познакомил. Нет, Марина влезла сама, спровоцировав побег. Меня тогда это привело в ярость. Да плевать мне было, я добивался своего давлением. А теперь, когда понял, что не хочу ломать, стало поздно, ошибка совершена.

Внедорожник тормозит возле домика в стиле шале. Вечер, горят фонари, снег серебрится. Выглядит, и правда, сказочно. На это я и рассчитывал. Черт побери, впервые за долгое время мне захотелось поразить женщину.

Выходим, нас встречают, забирая сумки. Осматриваюсь, разминая шею. Глубоко втягиваю воздух. Голова кругом.

— Нигде нет такого воздуха. Дыши, Елизавета.

Молчит, стараясь не смотреть на меня. Но в глазах восторг.

— Пошли, — протягиваю ей руку. Медлит, но вкладывает холодную ладошку. Сжимаю. Ведь я могу сдавить сильно и сломать, срастив, как мне нужно. Не зли меня, девочка, будь гибкой. Ты же Калинина.

Входим в дом, и я получаю от жены новую молчаливую порцию восторга. Ничего, я люблю тишину. И напитываюсь от Елизаветы этой эмоцией. Меня давно уже ничего не удивляет. Иногда языком тела можно сказать намного больше, чем пустыми словами.

Камин разожгли к нашему приезду. Тепло, пахнет деревом и немного смолой.

Раздеваемся. В этом костюме сиреневого цвета и с косичкой Елизавета совсем как девочка.

— Посмотри в окно, — прошу я и гашу верхний свет, чтобы ей открылся вид. А посмотреть есть на что. Дом находится высоко, а там, внизу, прекрасный вид на зимнюю курортную деревушку в красочных огнях. Девочка подходит к окну и замирает. Нравится. Беру телефон и отсрочиваю доставку ужина на час. Нам нужно немного времени наедине.

Мне нужно.

Подхожу к ней сзади, прижимаюсь к спине, одной рукой облокачиваясь на деревянную раму. Елизавета замирает, спина натягивается, как струна. Она всегда так на меня реагирует. Всегда настороженная, напряженная. Но очень быстро и сладко мне сдается.

— Впечатляет, правда?

— Да, очень красиво, — шепотом отвечает она. А я глубоко втягиваю запах ее волос. Секса в моей жизни было много. Но вот с такими девочками не было никогда. Когда приходится учить, вести и каждый раз открывать для нее что-то новое. И это будоражит, приводит в тонус и вызывает некий триумф.

— Расслабься, мы просто отдыхаем, моя девочка, — обхватываю ее косу и тяну вниз, вынуждая запрокинуть голову. Даже в полумраке вижу, как порхают ее ресницы. Наклоняюсь, целую сладкие губы. Совсем немного. Вожу губами, прикусываю. — Я не чудовище, каким ты меня рисуешь, детка, — шепчу ей в губы. — Попытайся почувствовать меня. Не верь никому, кроме своих ощущений, — ловлю ее всхлип и проглатываю, углубляя поцелуй. Отпускаю. Хватаю края ее толстовки и тяну вверх, снимая, отшвыривая куда-то на пол. Девочка остается в тонкой маячке на бретельках.

— Роман… — не договаривает, снова всхлипывает, когда я касаюсь подушечками пальцев ее шеи, веду ниже по плечам, обрисовывая лопатки.

Наклоняюсь, целую шею, веду губами, оставляю несколько поцелуев на плече, затылке. Одновременно спускаю бретели вниз, стягиваю их с ее рук, оголяя грудь. Мне до безумия нравится ее нежное тело. Мне нравится его запах и вкус. Мне нравятся мурашки, которые разбегаются по белой коже от каждого прикосновения. Меня возбуждает ее уязвимость.

Обхватываю упругую грудь, не удерживаюсь, сжимаю, чтобы почувствовать ее, чтобы вырвать у девочки первый стон. Обвожу соски, играю с ними, ласкаю, потираю, а потом сжимаю намеренно сильно, до боли, чтобы Елизавета вскрикнула и содрогнулась. Я уже изучил ее тело и знаю ее границы. Вжимаюсь пахом в ее попку, прижимая Елизавету к подоконнику, позволяя почувствовать мое возбуждение. Чувствуешь, как я хочу тебя, девочка моя? Дико хочу. Теперь почти всегда. Впиваюсь в нежную кожу на шее, всасываю, оставляя засосы, ощущая, как Лиза плывёт. Подхватываю ее за талию одной рукой, придавая равновесия.

Стягиваю с ее бедер штаны вместе с трусиками, оставляя болтаться на ее коленках. Не хочу раздевать ее полностью. Хочу ее такую, уязвимую. Мне рвёт от этого крышу. Нежность где-то теряется.

— Руки на подоконник! — рычу, и девочка тут же подчиняется. Оттягиваю ее бёдра, поглаживаю попку, слегка припечатываюсь ладонью, шлепая, запуская пальцы между ножек, потираю, не сдерживая хриплый стон от того, что она влажная. Вот такая, готовая меня принимать Лиза, мне нравится.

Быстро расстегиваю ремень, стягиваю джинсы, боксеры, освобождая давно налитый каменный член, проводя по нему рукой, упираюсь между ножек. Срываю с себя мешающий свитер, наклоняюсь, ложась грудью на ее спину, накрывая ее ладони своими, впиваюсь губами в шею и резко вхожу, одним грубым толчком, не сдерживая рычание.

— Моя девочка, — выдыхаю ей в ухо. — Моя жена! — прикусываю мочку уха. Не двигаюсь, просто позволяю ей и себе почувствовать этот момент. Тело сводит, горит, член пульсирует от ее влажности и тесноты. Она так меня сжимает, что мне всегда больно. Но я, как одержимый, кайфую от этой боли. Меня ведет. Ведет от того, как она дрожит, как тихо стонет, как усиливается запах моей женщины. Самого трясет, и я начинаю двигаться. Медленно. Очень медленно для меня, но хочется именно так. Медленно выходить и потом заново грубо вторгаться, чтобы каждый раз чувствовать, как в ней тесно, как течёт и задыхается.

— Роман… — выдыхает на очередном толчке. Нет, она ничего не хочет сказать. Лиза неосознанно произносит мое имя, не забывая ни на секунду, кому принадлежит. И это тоже дико меня возбуждает. Перехватываю ее за талию и, не выходя, поднимаю, давлю на спину, вжимая грудью в холодное стекло. Вздрагивает от контраста наших разгорячённых тел. Но я знаю, что моей девочке мало, накрываю складочки, нажимаю на клитор, растираю, одновременно с грубыми точками. Нахожу ее губы, впиваюсь. Уже нет никакой нежности. Она слетает с меня к чертовой матери. Я насилую ее рот, глотая ее стоны и крики. Вторгаюсь, насаживая на себя, кайфуя от того, как ее потряхивает, как ритмично сжимает меня мышцами лона, как сама теряет контроль, стыд и кусает мои губы, как кончает, начиная оседлать.

— Да! Кому ты принадлежишь? Отвечай! — рычу, двигаясь ритмично, не сбиваясь с темпа, преодолевая судороги ее лона, вторгаюсь.

— Тебе, — сдается, теряя себя, оседая. Вжимаю в стекло, не позволяя упасть. Собираю ее влагу между ног и проталкиваю пальцы в ее горячий ротик, и она всасывает их, сильно, кусая, подводя меня к взрыву, от которого темнеет в глазах. Запрокидываю голову, кончаю глубоко внутри, клеймя.

Не выхожу из нее, утыкаюсь в шею, дышу, чувствуя, как бешено бьется ее пульс.

Через несколько минут девочка приходит в себя и пытается вырваться. Не отпускаю, сжимая.

— Даже не думай. Принимай меня и доверяй. Другого пути нет, Елизавета. Все, мы связаны.

В моем мировоззрении это почти признание… Но она пока не оценит.