Глава 19

Местность за посёлком я смотрел с Дёминым на следующий день.

Утром был Шмыгалёв — короткое, как обещал. Не разговор по существу, а отметка: что уже сделано, что планируется. Шмыгалёв любил такие пятиминутки — они не отнимали времени и держали обоих в курсе. Я докладывал, он кивал, делал пометки в блокноте. Иногда задавал один уточняющий вопрос — точечный. Сегодня — про Гаранина.

— Вы вечером упомянули, что с ним работа будет дольше всего.

— Да.

— Почему?

— Молодой полковник. Молодой здесь — это не возраст, это статус: он недавно в звании. Ему нужно держать лицо. Метод, который требует «спрашивать вместо отвечать», — для него пока угроза. Через месяц-полтора пройдёт.

— Уверены?

— Достаточно уверен.

Шмыгалёв кивнул.

— Хорошо. Свободны.

Я вышел.

После Шмыгалёва — Дёмин. Мы условились вчера: до завтрака — местность. Овражек с двумя высотами, который Дёмин видел только на карте.

Шли пешком, минут сорок. Снег за ночь — ещё пять сантиметров, идти приходилось аккуратно, чтобы не проваливаться выше голенища. Огурцов шёл сзади — он сам напросился, сказал «посмотрю заодно». На самом деле он шёл потому, что он всегда шёл, куда я.

Овражек оказался лучше, чем на карте. Карта показывала две высоты разной геометрии — одну плоскую, одну с перегибом. На местности высоты были разной не только формы, но и состояния: плоская — открытая, с редким кустарником, тонкая снежная корка. Высота с перегибом — заросшая, с густым подлеском, и в подлеске — старые ямы, остатки чьих-то окопов сорок первого. Внизу овражек делал петлю — за петлёй было слепое пятно, не просматривавшееся с обеих высот.

— Идеально, — сказал Дёмин.

— Идеально?

— Для занятия. Здесь видно сразу всё, что я хочу показать: ловушка между двумя узлами, слепое пятно, неравенство позиций.

— Объясни.

Он показал.

— Высота слева — плоская, открытая. Кажется удобной для пулемёта — обзор. На самом деле — плохая: сама на виду, без укрытий. Командир, который ставит пулемёт сюда, мыслит «я смотрю на врага». Не «враг смотрит на меня».

— Точно.

— Высота справа — заросшая, с ямами. На карте кажется неудобной. На местности — лучшая позиция: пулемёт спрятан, ямы — готовая инженерия. Это то, что нужно показать ротным: не верить карте больше, чем глазу.

— Это первое.

— Что второе?

— Слепое пятно за петлёй, — сказал Дёмин. — Если поставить пост на левой высоте и пулемёт на правой — слепое пятно остаётся. Это и есть «зазор», в который противник соблазнится войти.

— И что мы делаем?

— Не закрываем зазор пулемётом, — сказал Дёмин. — А делаем его огневым мешком: пристреливаем заранее, со второго эшелона.

Я смотрел на него.

— Кто тебя этому научил?

— Ты, — сказал он. — Под Шелково.

— Я не помню, что говорил это.

— Ты не говорил словами. Ты так делал. Я смотрел.

— А.

— Это разное, — сказал Дёмин. — Когда учат словами — выучиваешь слова. Когда учат делом — выучиваешь дело.

Я смотрел на овражек, на две высоты, на петлю внизу. Думал — Дёмин видел всё это так же, как я. Может, чуть другими словами, но та же геометрия. Это значило, что метод действительно передавался — не через лекцию, а через рядом стояние.

То, о чём я говорил Шмыгалёву.

Огурцов молчал сзади. Когда мы развернулись обратно — он сказал, тихо, в спину:

— Хороший овраг.

— Хороший, — подтвердил Дёмин.

— Будет где обоим показать, как нужно.

Это было его краткое — и точное — описание. Дёмин показывает батальоном. Я показываю Дёминым. Овраг — наш совместный класс.

Воротынцева я нашёл в тот же день, после обеда.

Он сидел у себя в третьей роте — в избе на краю посёлка, у печки. На столе — карта роты, расписание занятий, кипяток в кружке. Сам Воротынцев — крепкий, тридцати с небольшим, с тяжёлыми руками тракториста или кузнеца. Лицо ровное, без выражения. Как Дёмин говорил — без блеска, но и без провалов.

— Старший лейтенант Воротынцев?

— Так точно.

— Капитан Ларин.

Он встал — медленно, не торопясь. Не ленясь — спокойно. Это было его темпом.

— Слышал про вас, товарищ капитан.

— Что слышали?

— Что инструктор. И что у Дёмина вы за главного, а не он.

Я смотрел на него. Это было прямо. Я не ожидал, что Воротынцев скажет это в первую же фразу.

— Это не совсем так.

— А как?

— Я инструктор, Дёмин — комбат. Это разные должности. Я не за главного у него, я просто рядом.

— Вы рядом, и вас слушают больше, чем его. Это и есть «за главного».

— Может быть, — согласился я. — В первые дни. Через месяц поменяется.

— Откуда уверенность?

— Потому что Дёмин умнее меня в управлении батальоном. Я в этом ничего не понимаю. Через месяц это будет видно всем.

Воротынцев смотрел.

— Это вы себя нарочно так подаёте.

— Подаю как есть.

— Не верю.

— Не надо. Посмотрите через месяц.

Он промолчал. Указал на табурет — садитесь. Я сел.

— Я хотел поговорить, — сказал я. — Вас рекомендовал Шмыгалёв.

— Знаю. Шмыгалёв сказал — будете прийти.

— Зачем, как вы думаете?

— Узнать меня.

— Зачем меня знать?

— Не знаю. Сказали — узнавать буду я. Сами скажете, зачем.

Это был ответ человека, который не любил гадать. Я уважал.

— Хорошо, — сказал я. — Скажу. Шмыгалёв хочет, чтобы я работал не только с командирами полков, но и с командирами рот. Дёмин предложил — начать с тех ротных, которые в его батальоне. Кулик и Тарасов — мои с прошлой жизни, я их давно учу. С вами — впервые.

— И что вы хотите от меня?

— Услышать, как вы думаете о своей роте. Без формальностей — как сами думаете.

— А если я думаю плохо?

— Тогда мы это вместе исправим. Если думаете хорошо — мне нечего вам добавить.

Он смотрел.

— Капитан. Я скажу прямо. Я не люблю, когда меня учат. Особенно когда учат люди моложе.

— Понимаю.

— Я не упрямец. Я просто видел много молодых, у которых много слов и мало дел.

— Тоже видел.

— Вы — другой. Я слышал. Дёмин сказал.

— Дёмин что сказал?

— Сказал — «он не учит. Он смотрит и спрашивает. Если у тебя есть что ответить — рассказывай. Если нет — он подождёт.»

Я молчал.

— Это правда?

— Близко к правде.

— Тогда я попробую с вами поговорить, — сказал Воротынцев. — Не учиться. Поговорить.

— Согласен на это.

— У меня рота в третьем батальоне. Сорок шесть штыков, два станковых, три ручных, один миномёт. Бойцы — половина новые, половина с лета сорок второго. Сержанты — четверо из шести опытные, двое — впервые. Я сам — старший лейтенант с июля сорок первого, был ротным с весны. Ранен трижды. Один раз тяжело — две недели в санбате. Думаю, что роту довести могу до того, что от неё ждут. Думаю, что не больше.

— «Не больше» — почему?

— Потому что я командир ровный. Я не вытяну блестящий результат.

— А кто говорит, что от вас нужен блестящий?

Он посмотрел на меня.

— Все говорят.

— Кто все?

— Командование. Шмыгалёв. Дёмин теперь.

— Шмыгалёв сказал мне про вас другое.

— Что?

— Что вы — типичный. И что метод должен работать на типичных.

Воротынцев помолчал.

— Это меньше похоже на признание.

— Это не признание. Это констатация. Метод, который работает только на блестящих, — не метод, а исключение. Метод, который работает на ровных, — это уже метод. Шмыгалёв это знает.

Он смотрел.

— Капитан. Если так, то вы хотите сделать меня показательным.

— Не показательным. Рабочим. Это разное.

— В чём разница?

— Показательного — выставляют, чтобы другие смотрели. Рабочего — нагружают, потому что он держит. Я хочу, чтобы вы держали. Не выставлялись.

Воротынцев смотрел долго.

Потом — впервые — что-то в его лице слегка сдвинулось. Не улыбка, не одобрение. Просто — уровень напряжения снизился на ступеньку.

— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу про роту.

— Слушаю.

И мы сидели у его печки до темноты. Он рассказывал — медленно, без украшений. Я слушал. Иногда задавал вопросы — точечные, такие же, как с Веденеевым. Воротынцев отвечал — тоже медленно, тоже без украшений. Он не блистал, как и говорил. Но он думал — методически, с привычкой к тщательной проверке. Это было его сильной стороной.

К концу разговора у меня сложилось чёткое впечатление: Воротынцев — командир, на котором действительно нужно строить. Он не порвёт, не растеряется, не запаникует. Он будет делать ровно. И если я научу его делать ровно с правильной геометрией — у меня в дивизии будет узел, который не упадёт.

Это было больше, чем я надеялся.

Уходя, я сказал:

— Воротынцев.

— Да.

— Через два дня — демонстрационное занятие. Овраг за посёлком. Приходите.

— С ротой?

— Без роты. С двумя сержантами вашими.

— Какими?

— Опытными. Теми, кому потом передавать.

— Понял.

— И ещё.

— Да?

— Не приходите учиться. Приходите смотреть.

Он смотрел.

— Это разное?

— Очень. Учится — слушает и кивает. Смотрит — видит и думает. Мне нужно, чтобы вы думали.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь». Просто — смотрите.

— Хорошо.

Я вышел.

Снаружи было уже темно. Декабрь короткий, день кончался в четыре. Я шёл к школе по протоптанной за день тропинке. Огурцов ждал у крыльца — он всегда так делал в новых местах: ждал, пока я приду, потом мы шли есть.

— Долго.

— Долго.

— Воротынцев — какой?

— Хороший. Дёмин был прав.

— Дёмин обычно прав.

— Учится.

— У тебя.

— Не только.

Огурцов кивнул. Мы зашли.

Тридцать первого декабря я провёл первое демонстрационное.

Утром было ясно — мороз держался около двадцати, ветра не было. Хорошая погода для занятия на открытой местности. Дёмин накануне вечером прошёл с ротными по плану — каждая рота знала свою роль, каждый сержант — свой узел.

Мы пришли на овражек к десяти. Я — впереди, Дёмин — рядом, Огурцов — за нами. Сзади — наблюдатели: Воротынцев с двумя сержантами, Веденеев со своими (Малявин тоже пришёл — я его не звал, Корнилов послал), несколько старшин из других рот. Всего около двадцати человек смотрящих.

Корнилов сам пришёл — это было неожиданно. Он стоял в стороне, в полушубке, без каких-либо знаков различия видимых под верхней одеждой. Не вмешивался. Просто смотрел.

Шмыгалёв и Шукшин не пришли. Это тоже было осмысленно: если бы пришли, занятие превратилось бы в смотр, а не в работу. Шмыгалёв это понимал. Шукшин — тем более.

Я начал.

— Товарищи. Сегодня смотрим оборону на овражке. Не «правильную» оборону — ту, которая работает в этой местности. Это разное. Правильная — по уставу. Работающая — по местности. Местность всегда побеждает устав.

Молчание. Один из старшин — пожилой, с седыми усами — еле заметно кивнул. Это был знак: услышал и согласен.

— Дёмин, — сказал я. — Ставь оборону.

Дёмин начал.

Он не объяснял много — он просто расставлял. Кулик с первой ротой — на правой высоте, с пулемётами в подлеске и в старых ямах. Тарасов со второй — на левой, плоской, но не сверху, а под перегибом склона: «обзор сверху, укрытие снизу». Воротынцев и его рота — внизу, у петли, с миномётом.

Это было то, что мы с Дёминым обсуждали. Воротынцев — «второй ум», как я объяснял Малявину. Его задача — пристреливать слепое пятно, не закрывать его собой.

Воротынцев слушал инструкцию Дёмина внимательно. Я видел — он понимал, что задача его не обычная. Не передовая, но и не запасная. Какая-то третья.

— Воротынцев.

— Да, товарищ майор.

— Вы — главный сегодня. Не Кулик, не Тарасов. Я.

— Главный?

— Если противник входит в зазор — он входит в ваш огонь. Ваши миномёты решают всё. Кулик и Тарасов — отвлечение и связывание боем. Огонь по зазору — ваш.

Воротынцев смотрел секунду. Потом — кивнул. Не быстро, по-своему.

— Понял.

Это было, может, самое важное, что произошло за три дня. Воротынцев впервые услышал, что он не «третий», не «запасной». Что он — узел, на котором держится обстрел. Я это видел — у него в лице что-то снова сдвинулось. Чуть уверенней встал.

Дёмин расставил всех за двадцать минут.

— Начинаем, — сказал я.

«Противник» был условным — рота из батальона Безуглова, которую я попросил Корнилова одолжить на час. Они шли по роли — с фронта, через петлю овражка, имитируя пехотный батальон с авангардом и основными силами. Я заранее им объяснил: идите как идёте, не подыгрывайте. Настоящее занятие нужно настоящим маршем.

И они пошли настоящим маршем.

Авангард — взвод — вошёл в зазор за петлёй. Это было то самое слепое пятно. Кулик, на правой высоте, видел его — но не стрелял (по плану). Тарасов, на левой, тоже видел — тоже не стрелял.

Авангард прошёл петлю. Стало видно: они начали разворачиваться вверх — собирались занять плоскую высоту, как удобную для наблюдения.

— Воротынцев, — тихо сказал Дёмин в полевой телефон.

— Готов, — отозвался Воротынцев.

— Огонь.

Миномёты Воротынцева ударили — холостыми, конечно, но с правильным звуком. Условный огонь по зазору. Воротынцев пристреливал плоскость, по которой разворачивался авангард. Если бы стреляли боевыми — авангард накрыло бы целиком.

Авангард откатился назад.

Основные силы — два взвода — вошли следом, с правильным интервалом. Здесь начали работать Кулик и Тарасов. Огонь с двух высот — перекрёстный, по флангам колонны. Огонь сверху и сзади.

Колонна остановилась. Начала разворачиваться, искать укрытия.

Укрытий не было. Зазор за петлёй уже был обстрелян Воротынцевым. Высоты — обстреливались Куликом и Тарасовым. Колонна оказалась в мешке.

Это всё длилось минут десять.

Я смотрел на Корнилова. Он стоял в стороне, без всяких эмоций на лице. Только глаза — внимательные, сосредоточенные. Как у Шукшина, только моложе.

Когда «противник» разыграл условную сдачу — рота Безуглова легла в снег, демонстрируя «противник связан боем» — я скомандовал:

— Стоп.

Все остановились.

— Соберитесь, — сказал я. — Разбор.

Собрались около большого костра, который Дёмин разжёг в стороне ещё с утра. Костер был не для тепла — для разбора. Возле огня людям разговаривать проще.

Я начал не я. Начал Воротынцев.

— Товарищ капитан, — сказал он. И посмотрел на Корнилова. — Разрешите слово?

— Говори, — сказал Корнилов.

— Я понял, что значит «второй ум». Я не стрелял первым — я стрелял туда, где противник окажется через две минуты. Это другая работа, чем я раньше делал. Раньше я стрелял туда, откуда стреляют по мне. А здесь — туда, куда противник идёт, не зная, что я там его жду.

Корнилов слушал.

— Это правильно, — сказал он. — Ты понял за один раз. Это редко.

— Я не за один раз понял, — сказал Воротынцев. — Я думал три дня. Капитан Ларин говорил вчера — «приходите смотреть». Я смотрел.

Я молчал. Смотрел в костёр.

Воротынцев сам сделал то, что делал я с Веденеевым. Сам себе ответил на тот вопрос, который я ему задал три дня назад.

Это и был ответ Шмыгалёву на его «испытание для метода».

Метод работал.

После разбора Корнилов подошёл ко мне. Тихо, отдельно от всех.

— Капитан.

— Да, товарищ полковник.

— Я был неправ.

— В чём?

— Я думал — вы покажете «приём». Думал, как засаду в обороне. А вы показали другое.

— Что другое?

— Вы показали, как командир роты сам у себя в голове перестраивается. Это не приём. Это другое.

— Это и есть метод.

— Это и есть метод, — повторил Корнилов. — Я понял.

— Хорошо.

— Капитан. Вы заняты сегодня вечером?

— Зависит.

— Зайдите ко мне. Не по службе. Просто чай.

— Зайду.

Он кивнул и ушёл.

Дёмин подошёл следом.

— Капитан.

— Майор.

— Воротынцев — это первый.

— Знаю.

— Если он понял — другие будут понимать быстрее.

— Будут.

Дёмин думал.

— Это и был план?

— Что?

— Воротынцев первым.

— Это был план Шмыгалёва.

— Шмыгалёва?

— Он сказал мне в первый день: «если метод сработает на Воротынцеве — он сработает на всех». Я взял это как задачу.

Дёмин кивнул.

— Шмыгалёв умный.

— Очень.

После того как Воротынцев и Корнилов разошлись по своим, у костра остались Веденеев, Малявин, Сычёв и ещё двое старшин.

Я посмотрел на них.

— Что ещё хотите спросить?

Веденеев заговорил первым.

— Капитан. У меня вопрос практический. Не про этот овраг.

— Слушаю.

— У меня сектор шестьсот метров по фронту. Как я вам говорил — лес справа, овраг слева, поле в центре. Овраг сегодняшний — другой, заросший с одной стороны, с двумя высотами. У меня — голый, обычный.

— Понял. Что значит «как применить»?

— Где у меня «второй ум»? У меня нет третьей роты во мне, я и есть рота.

Хороший вопрос. Я думал.

— Веденеев. У вас в роте сколько отделений?

— Девять. Три взвода по три.

— Из них одно — это и есть «второй ум».

— Какое?

— Любое. Вы решаете. То, которому даёте задачу: не первая линия, а пристрелянный мешок за вашей линией.

— Это резерв?

— Не совсем. Резерв — пассивный, ждёт команды. «Второй ум» — активный, наблюдает и стреляет туда, куда противник пойдёт после вашего огня.

— То есть — отделение со специальным сектором?

— Да. С пристрелянным заранее.

Веденеев думал.

— Это значит — мне нужно сначала понять, куда противник пойдёт после моего огня.

— Именно. Это и есть весь метод в одной фразе.

Молчание. Сычёв смотрел в костёр.

— Лейтенант, — сказал я.

— Да.

— Вы в лесу. Куда противник пойдёт после вашего огня?

— Назад.

— Все?

— Не все. Большинство.

— А меньшинство?

Сычёв подумал.

— Меньшинство — глубже в лес. Кто привычный к лесу. Кто не паникует.

— Где они там окажутся?

— В лесу. — Подумал. — В овраге.

— Точно. У вас за лесом — какой рельеф?

— Овражек небольшой.

— Туда они и пойдут — те, кто не отступает с потоком. Это и есть ваш «пристрелянный мешок». Не на линии, а за линией. Туда стрелять одному отделению. Так, чтобы те, кто туда добежал, не вернулись.

— Я понял.

— Не «понял». Запишите.

Сычёв достал блокнот — у него был блокнот. Это говорило о Сычёве многое — он был человек, который записывал. Я его взял в голову на заметку: с такими работать удобно.

Малявин слушал внимательно. Он не спрашивал — просто наблюдал, как разговор поворачивается. Я знал этот тип внимания: человек переваривает молча и ждёт, когда другие закончат.

— Малявин, — сказал я. — Вы что-то хотите?

— Хочу.

— Слушаю.

— Вы говорили — резерв это «второй ум». Сейчас говорите — отделение в роте это «второй ум». Это разное?

— Это масштаб. У роты — отделение «второй ум». У полка — рота. У дивизии — батальон. У армии — дивизия. Принцип один.

— Тогда «второй ум» — это всегда то, что меньше основной массы, но активнее её?

— Точно.

— Почему именно меньше?

— Потому что чем меньше — тем гибче. Большая масса медленна. Маленькая — быстра. «Второй ум» — это не сила, это скорость и точность. Силу даёт основная масса.

Малявин думал.

— Я это запишу в роте, — сказал он. — Когда вернусь.

— Запишите.

— И ещё, капитан.

— Да.

— Это не я придумал, что записать. Это вы говорите так, что хочется записать.

— Я говорю так, как думаю.

— Не все, кто так думает, говорят так, чтобы хотелось записать.

— Значит, мне повезло с речью.

— Не повезло. Вы стараетесь.

Это было — очень точно. Малявин видел, как я подбираю слова. Я действительно подбирал. Это был навык, который я отрабатывал всю взрослую жизнь — не в этой, в той, — потому что в моей профессии слова были инструментом, и инструмент нужно было держать в порядке.

— Стараюсь, — согласился я. — Не отрицаю.

Малявин кивнул.

Один из старшин, тот пожилой с седыми усами, заговорил впервые.

— Капитан.

— Да, старшина. Простите — как зовут?

— Старшина Нечаев. Из батальона Безуглова.

— Слушаю.

— Я воюю с финской. Воевал с двадцать второго июня. Я слышал то же самое, что вы сейчас говорите — слышал, но другими словами. От разных командиров, в разное время. Иногда — кусками. Иногда — целиком, у одного-двух.

Я слушал.

— То, что вы делаете, — продолжил он, — это вы говорите всё это вместе. Целиком. И называете. Это редко.

— Нечаев. Вы могли бы сказать это сами.

— Не мог бы. Я знаю, как делать. Я не знаю, как назвать. Это разное.

— Это разное, — согласился я. — Я тоже знал не сразу.

— Откуда узнали?

Я смотрел на него секунду.

— От людей, которые умели называть.

— Где они?

— Мёртвые в основном.

Нечаев кивнул. Не удивился, не расстроился. Просто кивнул — как человек, который сам много раз слышал «мёртвые в основном».

— Тогда вы — продолжаете.

— Да.

— Это правильно.

Он замолчал. Старшины обычно говорят коротко, и Нечаев был типичный старшина: сказал то, что хотел, и закрылся.

Я смотрел на костёр. Думал — Нечаев попал в самое существо. Всё, что я делал здесь, было — продолжать. Зуева, Капустина, Рябова. Тех, кого я в той жизни тоже знал — учителей моих, военных и не очень, которых уже не было. Это была одна цепочка, разнесённая по векам. Один разговор у костров — продолжающийся.

Все, кто учил меня, были в этом костре.

Я молча кивнул Нечаеву. Он кивнул в ответ.

Корнилов угостил меня чаем у себя в избе.

Изба была командирская — простая, чистая, без излишеств. На стене — карта, на столе — самовар (откуда самовар у полкового командира формирующейся дивизии — я не спросил). Чай был настоящий — не «чай», как в окопах, а чай.

Корнилов налил две кружки. Сел напротив.

— Капитан. Я хочу спросить вас.

— Слушаю.

— Сколько вам лет на самом деле?

Я смотрел на него.

— По документам — двадцать один.

— Я знаю, что по документам. Я спрашиваю не по документам.

— Тогда я не отвечу.

— Не «не могу» — «не отвечу»?

— Не отвечу.

Корнилов кивнул.

— Принимаю. Это честнее, чем «дед охотник».

— Дед охотник — это я говорил младшим.

— А сейчас?

— Сейчас не говорю.

— Почему?

— Потому что у нас есть метод. Он работает. Откуда метод — это вопрос десятый. Если хотите — вопрос для будущего. Сейчас — только метод.

Корнилов отпил чая.

— Я слышал такое, — сказал он. — Не от вас. От другого человека.

— От кого?

— Не назову. Тоже инструктор, в другом штабе. Не я ему вопросы задавал — он мне. Тогда я не понял, что он имел в виду. Теперь понимаю.

Я смотрел на него.

— Корнилов. Вы — один из них?

— Из кого?

— Из тех, у кого много вопросов и мало ответов.

— Возможно.

— Тогда вы знаете, что вопросы я не люблю.

— Знаю. Поэтому пью с вами чай, а не сижу за столом протокольно.

Я молчал.

— Капитан, — сказал Корнилов. — Я вам кое-что скажу. Не для записи, не для рапорта. Для вашего сведения.

— Слушаю.

— В Москве знают про вас. Не «слышали». Знают.

— Я в курсе.

— В курсе чего?

— В курсе, что знают.

— Откуда?

— От разных людей. Это уже год — мне намекают. Не уточняют.

— А вы не хотите уточнить?

— Когда позовут — узнаю. Звать пока не зовут.

Корнилов смотрел.

— Это правильная позиция.

— Это единственная позиция.

— Согласен.

Помолчали.

— Капитан. Один совет, если позволите.

— Разрешаю.

— Когда позовут — не идите один.

— Я и не пойду.

— С Огурцовым?

— И с Огурцовым.

— Хорошо.

Это было странно. Корнилов, которого я знал три дня, давал мне совет, которого я ни от кого не ожидал. И знал про Огурцова, с которым я его не знакомил.

— Корнилов.

— Да.

— Откуда вы знаете про Огурцова?

— Из тех же мест, откуда знают про вас.

— Вы из Москвы.

— Я из Москвы. Был. Сейчас — командир полка. Но связи остаются. Это нормально.

Я смотрел на него.

— Вас сюда специально поставили?

— Возможно.

— Зачем?

— Чтобы вам было легче работать.

— А может быть — чтобы за мной смотреть?

— Может, и это, — согласился он. — Это две функции одного человека. Я выполняю обе. Но я честен: я не против вас. Я с вами.

— Откуда уверенность?

— Я читал ваши документы. Все, что есть. И я согласен с ними. Поэтому я — с вами.

Я думал.

Это было новое — открытое признание, что в полку, рядом со мной, стоит человек из Москвы. Не противник, но «двойная функция». Алтунин, видимо, не зря молчал двадцать пятого декабря про «выше». Это и была вторая часть пирамиды: Шмыгалёв сверху, Корнилов сбоку. Шукшин — между. Я в середине, но в разноуровневой огранке.

Это можно было воспринять как сетку — или как клетку.

Я выбрал — сетку.

— Корнилов.

— Да.

— Спасибо за честность.

— Не за что.

— И за чай.

— Не за что.

Я встал.

— До завтра.

— До завтра, капитан.

Я вышел. Снаружи уже совсем стемнело. До Нового года оставалось часа четыре.

В блиндаже — школьном подвале с дубовыми партами — Огурцов уже был.

Он сидел у печки, смотрел в огонь. Дёмин — у стены, что-то писал. Кулик и Тарасов — на нарах, в одежде, дремали (они отработали с утра, имели право).

Я сел рядом с Огурцовым у печки.

— Как чай?

— Чай был. И разговор был.

— О чём?

— О том, что Корнилов — из Москвы. И что в Москве знают.

Огурцов кивнул. Не удивился.

— Я подумал, что он не похож на полкового командира.

— Не похож?

— Он тебя слушал так, как полковой не слушает капитана. Слушал как — равного.

— Не равного, Сёма. Слушал как — свидетель.

— Это и есть равный, — сказал Огурцов.

Я посмотрел на него. Он сидел, смотрел в огонь, не на меня.

— Сёма, ты сегодня умный.

— Я каждый день умный, ты не замечаешь. — Помолчал. — Серёж.

— Да.

— Скоро Новый год.

— Через три часа.

— Праздновать будем?

— Будем.

— С кем?

— С тобой, с Дёминым. Может, кто ещё.

— Кулика разбудить?

— Если захочет.

— Захочет.

Огурцов встал, пошёл будить Кулика. Дёмин оторвался от блокнота — заметил, что что-то происходит.

— Что?

— Новый год.

— Знаю. Мы празднуем?

— Празднуем.

— У меня есть полбутылки спирта.

— Откуда?

— Старшина расщедрился.

— Хороший старшина.

— Старшина просто выполняет тариф: новый комбат — полбутылки. Уставная норма для уважения.

— Это ты пошутил?

— Пошутил, — подтвердил Дёмин. — Привыкаю к майорскому юмору.

— Получается.

Кулик и Тарасов проснулись. Огурцов достал кисет, мы закурили на пятерых — кисет на пятерых я не помнил, чтобы делил, у меня была привычка делить только с Огурцовым. Сегодня — все.

Дёмин разлил спирт по кружкам — по половинке, осторожно. Я смотрел на нашу маленькую компанию. Подвал, парты, печка, четверо мужчин и я. За окном — тёмный двор, снег, отдалённое движение колонны (где-то проходила машина с прожектором, и луч скользнул по подвальному окну).

— Тысяча девятьсот сорок третий, — сказал Дёмин. — Наступает.

— Наступает, — подтвердил Кулик. Это были первые его слова за вечер.

— Что в нём будет? — спросил Тарасов.

Все посмотрели на меня.

Я думал секунду. Я знал — Курск, освобождение Украины, выход к Днепру. Большая часть года будет тяжёлая, во второй половине — мы пойдём вперёд по-настоящему. По моим расчётам — на этот раз быстрее, потому что метод расходится, и ошибок будет меньше.

Это знание я не должен был говорить.

Но я мог сказать другое.

— Перелом, — сказал я. — Сорок третий — это год, когда станет ясно, чем кончится война.

— Не «когда»? — спросил Тарасов.

— Не «когда». «Чем». Когда — это ещё долго. Чем — это уже скоро.

Огурцов кивнул.

— Это хорошо, — сказал он. — Если знаешь чем — легче ждать когда.

— Это и есть, — сказал я. — Логика.

— Я логичный, — сказал Огурцов.

Засмеялись все — тихо, чтобы не разбудить тех, кто в подвале спал в дальнем углу. Я тоже смеялся. Это было редко — я смеялся в полную силу. Сегодня — было можно.

— За сорок третий, — сказал Дёмин.

— За сорок третий.

Чокнулись. Выпили. Спирт обжёг — я давно не пил ничего крепкого, но было кстати. По телу пошла тёплая волна.

Огурцов передал мне кисет — мы сделали ещё по затяжке. На улице было тихо. Кто-то — далеко, может, в соседнем доме — пел что-то протяжное, женский голос. Песня была негромкая, я не разбирал слов.

— Хорошее место, — сказал Кулик.

— Хорошее, — согласился Тарасов.

— Тыл, — сказал Дёмин.

— Тыл, — подтвердил я.

Мы помолчали.

В тетради у меня было сорок одно имя. В подвале со мной — четверо живых. Где-то в Сталинграде — Петров. Где-то в Москве — Серебров с письмом, на которое я ещё не ответил. Где-то в штабе фронта — Алтунин и Шмыгалёв. Где-то ещё выше — те, о ком Алтунин сказал «не сейчас».

Все эти узлы держали друг друга.

Это было в новогоднюю ночь сорок третьего года самым важным.

Я закрыл глаза на секунду — впитал ощущение. Потом открыл.

— Серёж, — сказал Огурцов.

— Да.

— Одиннадцать месяцев осталось?

— Десять с половиной.

— Точно?

— Точно.

— Тогда за десять с половиной.

— За десять с половиной.

Чокнулись остатками. Выпили.

В подвале с дубовыми партами стало совсем тепло.

Я думал — это уже не теплушка под Брестом. Это уже другой узел, в другой сетке, в другой роли. Но люди — те же. И слова — почти те же.

Это и было то, что Рябов пытался объяснить мне на Дону: важно не то, кем ты стал. Важно то, что осталось внутри. У меня внутри — Огурцов рядом, Колька в Сталинграде, Дёмин, ставший майором, Капустин в августе сорок первого, Зуев с незаконченной фразой, Рябов у реки.

Все живые, все вместе, все в одной сетке.

Хватит.

Я открыл тетрадь — не для того, чтобы записать. Просто посмотрел на сорок одно имя. Закрыл.

Лёг.

Сорок третий год начинался.