Глава 19

– Так, вот мамины любимые цветы, обязательно все иконы выровнять, – бегаю по квартире, жду свою маму, – а еще…

Она должна вернуться после росписи из ЗАГСа с новым мужем. Меня не взяли, мама сказала, что никаких торжеств не будет. Ведь это огромный грех! Мой родной отец бросил нас.

Ушел к другой женщине, так мама сказала. А ей теперь вымаливать прощение. Но из-за меня она вынуждена снова выйти замуж, потому что у нас нет денег.

Щёлкает замок двери, я слышу сдержанный мамин смех и мужской голос. От которого тут же покрываюсь липкими мурашками.

Неприятный.

– Настя, – мама в сдержанном белом платье по колено, – поздоровайся, это Илья Борисович, твой отчим. Через неделю мы переезжаем к нему в квартиру, так что начинай собирать свои вещи.

– Ты слишком строга с ней, – улыбается мужчина, а у меня от этой улыбки сердце в пятки падает, – здравствуй, Настенька. Я Илья, твой новый папа.

С тех пор началось странное. На протяжении недели он не жил с нами. Лишь приезжал ужинать и иногда оставался ночевать. Я слышала, как скрипит кровать в соседней комнате.

От этого звука мне хотелось бежать.

И на третью ночь я проснулась от того, что на меня смотрят. Отчим стоял прямо надо мной. Спустил штаны и мастурбировал. Он не видел, что я не сплю…

А я испугалась, сделала вид, что просто повернулась на другой бок.

На следующую ночь он пошёл дальше. Откинул моё одеяло. Коснулся моей попы. И снова я от страха не могла пошевелиться.

А наутро…

– Мам… – тихо лепечу, отозвав её в сторону, – твой муж… отчим… он…

– Что? – раздраженно бросает.

– Он трогал меня, – чуть не плачу, – ночью приходил… мам.

– Что ты несешь? – резкая пощёчина опаляет лицо. – Десятилетка, а уже хорошего человека оговариваешь?! Ты посмотри! Иди к себе в комнату, неблагодарная!

Заливаясь слезами, я исполнила приказ матери…

Тихо заканчиваю, Глеб и Федя ошарашенно смотрят на меня.

– Малыш, – Фёдор сжимает мою ладонь, – прости, но это пиздец какой-то!

– А что дальше? – напряженно спрашивает Глеб. – Тебе тогда десять было. А сейчас девятнадцать… ты девять лет терпела это?

– До поступления в университет. Я боролась с ним, как могла. Дожидалась, пока он заснёт. Нашла себе подружек, у них порой ночевала. Но только тех, которых одобряла мама. Иногда он всё же приходил.

– Пиздец… – выдыхает Глеб.

– Но я дала себе слово, что он не зайдёт дальше прикосновений. Если бы отчим попытался меня… меня…

Смахиваю слёзы с ресниц. Подбородок дрожит. Мне неприятно вспоминать эти мерзости.

– Простите, я… грязная… позволяла ему себя трогать везде, – всхлипываю, – было так страшно! Всё тело как парализованное.

– Ничего подобного, девочка, – Глеб обнимает меня, прижимает к себе, – ты нам адресок и контакты отчима своего дай после поездки, хорошо?

– Зачем? – испуганно таращусь на него.

– Пизды педофилу вломим, – рычит Федя, – и не только. Сядет на всю свою паскудную жизнь.

– Не надо…

– И мать твоя… – рычит Глеб, – почему она закрывала глаза?

– Мы жили небогато, но всё благодаря Илье Борисовичу. Без него пропали бы. Мама медсестрой работала в местной больнице, получала очень мало. Этого едва хватало на квартиру. Она говорила, что папа ушёл из-за меня, и я виновата в нашей нищете.

– Малышка… как же так, – Федя зарывается носом в мои волосы, – пиздец ублюдку! Я ему хуй оторву и скормлю… кусок дерьма!

Они так злятся! Но не на меня…, а на отчима. То есть…

– Я должна была остановить его… – обнимаю себя руками, – но не сделала этого…

– Ты была маленькой крошкой. Боже, да как можно на десятилетнего ребенка… пиздец… – беснуется Глеб, – ты наверняка была таким ангелом, Настенька.

– Я не понимаю, – Федя закрывает лицо руками, – так просто нельзя. Такие не должны жить. Убью нахуй!

– В общем, малыш… он больше не будет даже одним воздухом с тобой дышать, – рычит Глеб, – так что… спасибо, что поделилась. Теперь мы знаем, что точно не вернем тебя в эту семью.

Оба целуют меня в обе щёки. А мне становится легче. Рядом с Глебом и Федей мне легко, спокойно. Они не обидят меня. И не будут делать то, что я не хочу.

– И мать твоя… у нас с ней будет долгий разговор, – ледяным тоном чеканит Фёдор, – я женщин не бью. Но никогда больше она не назовёт тебя дочерью. Она потеряла это право, когда начала оправдывать насильника.

– Это целиком их вина. Так что, Насть, – Глеб встаёт, убирает тарелки со стола, – не думай, что ты грязная или что-то такое. Ты ни в чем не виновата, слышишь?

– Но…

– Настюш, – Федя присаживается рядом со мной на колени, заглядывает в глаза, – ты не виновата. Поняла меня? Пойми это, малыш. Ты самое светлое и нежное создание.

– Мы будем заботиться о тебе… – вторит ему друг.

– А как же Лиля? – тихо спрашиваю.

Глеб напрягается. Я решаюсь рассказать.

– Она вместе с твоим водителем затолкала меня в багажник…, а сначала напоила странным чаем со снотворным, – тихо говорю, – твоя дочь точно не примет наши отношения.

– Ну, водителя я уволю сразу по приезду. Пусть несколько дней поликуют, – зловеще рычит Глеб, – а вот Лиля уже перешла все границы дозволенного. Отправлю в закрытый интернат куда-нибудь в Европу, денег не дам. Пусть там порезвится.

– Это жестоко, – хмыкаю.

Мужчина домывает посуду, затем подходит к нам. Присаживается рядом с Федей.

– Ничего. Меня заебало то, что она винит меня в нашем разводе с ее матерью, – фыркает Глеб, – сколько можно? Я терпел, но теперь…

Он нежно смотрит на меня, очерчивает красивыми пальцами мой подбородок. И целует. Ласково, успокаивающе.

– Теперь я не позволю этой избалованной девчонке разрушить моё счастье.