Глава 86

Не знаю, в какой именно момент я все-таки задремала. Сначала просто сидела, глядя на мерцающие показатели на крышке медкапсулы, потом изо всех сил старалась держать глаза открытыми, потом только на секунду позволила себе опереться плечом на гладкий холодный край, и, видимо, именно тогда усталость, напряжение и бессонная ночь наконец-то догнали меня все разом.

Проснулась я резко, не от звука и не от сигнала, а от очень странного, почти физического ощущения чужого взгляда. Будто кто-то смотрел на меня так пристально, что это проникло даже в сон. Я подняла голову, несколько секунд не понимая, где я, почему шея затекла и отчего щека почти онемела от неудобной позы, а потом увидела его.

Валериан смотрел на меня из медкапсулы своими тяжелыми, хищными глазами. Они уже не были мутными, как в тот короткий миг, когда он очнулся в прошлый раз, а стали куда более ясными, осмысленными и, как ни странно, живыми. Я уставилась на него в ответ и, не придумав ничего умнее, сказала:

— Привет.

Он медленно усмехнулся. Даже сейчас, лежа внутри капсулы, опутанный линиями контроля и датчиками, он умудрялся смотреть так, будто не находился между жизнью и смертью, а просто застал меня в забавной и слегка неловкой ситуации.

— Привет, — ответил он хрипловато. — Ты неважно выглядишь. Очень уставшая.

Я моргнула, потом не выдержала.

— Ты себя-то сейчас видел?

Он осторожно повернул голову в сторону, явно пытаясь рассмотреть свое отражение в прозрачной крышке капсулы, и на несколько секунд на его лице появилось такое сосредоточенное выражение, будто он и правда изучал последствия очень неудачного столкновения с взрывом. Потом снова перевел на меня взгляд и совершенно серьезно сказал:

— Да, ничего не скажешь. Красавчик. Еще и голый.

И после этих слов вдруг усмехнулся уже не своей обычной опасной усмешкой, а почти по-мальчишески, так неожиданно легко и живо, что у меня внутри что-то дрогнуло от облегчения.

— Слишком раздетый, — ответила я, и сама почувствовала, как на губах появляется улыбка. — Даже кожу решил снять.

— Не переживай, — хрипло отозвался он. — Скоро появится новая. Лучше прежней. Эта уже была старая, долго носил. Пора было сменить.

Я не удержалась и тихо рассмеялась. Он тоже фыркнул от смеха, но почти сразу закашлялся, и этот кашель прозвучал уже совсем иначе тяжело, рвано, болезненно. Я тут же подалась ближе.

— Я сейчас позову Ксилу.

— Не надо, — сразу остановил он меня, чуть приподняв руку. — Тут в капсуле есть…

Договорить он не успел. Прямо из боковой панели действительно выдвинулась тонкая трубочка. Валериан машинально зажал ее между зубами, и по ней пошла густая темно-бордовая жидкость.

Я замерла, уставившись на нее, и в следующую секунду до меня наконец дошло: это не лекарство, не вода и не какой-нибудь питательный раствор.

Кровь.

Настоящая, густая, темная кровь.

Вот он, значит, какой настоящий вампир. Не красивый древний хищник с тяжелым взглядом и невозможной силой, не мужчина, который умеет говорить так, что у меня внутри все замирает, а существо, которому для восстановления нужна кровь, не сок и не какая-нибудь цивилизованная замена, а именно она.

Мне вдруг стало неловко смотреть на сам процесс, и я поспешно отвела глаза в сторону. Взгляд наткнулся на кусок ткани, которой были прикрыты его бедра, и в голове совершенно неожиданно, нелепо и совершенно не вовремя мелькнула мысль: а если взрывом его так изувечило, то там у него тоже все повредилось? И если он восстанавливается, то как это вообще происходит? Новое отрастает или старое как-то срастается обратно?

Я не успела даже по-настоящему испугаться собственных мыслей, как услышала его насмешливый голос:

— Можешь не переживать. Там у меня тоже все будет в лучшем виде. И, уверяю тебя, ночью тебе со мной скучать не придется.

Я вспыхнула так резко, что, кажется, покраснела даже до кончиков ушей. Он тут же заулыбался еще шире, явно получая от моей реакции такое удовольствие, будто это и было главным признаком выздоровления.

— Валериан! — выдохнула я с возмущением, смешанным с таким смущением, что сама себе казалась совершенно прозрачной.

— А что? — невинно протянул он. — Ты так сосредоточенно смотрела в ту сторону, что у меня не было ни единого шанса притвориться, будто я тебя не понял.

— Я не…

— Ольга, — перебил он с ленивой мягкостью, — тебе совершенно нечего стесняться. Мы тут вдвоем. И, если уж быть совсем честным, ты видела меня гораздо глубже и подробнее, чем я вообще был готов кому-либо показывать в ближайшее время.

Вот тут я уже не выдержала и снова рассмеялась. Не громко, но по-настоящему. Меня до сих пор поражало, как он может так резко менять настроение: еще недавно лежал почти мертвый, а сейчас смотрит на меня так весело, будто не он был разорван осколками, не его собирали всем медотсеком и не я сидела у его капсулы с ощущением, что без него меня сейчас просто расплющит изнутри.

Я покачала головой.

— Ты вообще помнишь, как просыпался в первый раз?

Он несколько секунд смотрел на меня молча, а потом ответил уже спокойнее:

— К сожалению, помню все. И именно поэтому не хочу сейчас говорить ни с кем, кроме тебя. Ты сама сказала, что мы так и не познакомились нормально.

От этих слов у меня внутри снова стало неожиданно встрепенулось. В хорошем смысле. Как будто весь мир на несколько минут действительно сузился до медкапсулы, мягкого света, его голоса и этой странной, невозможной близости, которая родилась между нами так быстро, что разум до сих пор не успевал за сердцем.

— Тогда давай познакомимся, — тихо сказала я.

Он чуть прикрыл глаза, будто соглашаясь с чем-то очень важным.

— Начинай.

Я растерялась.

— Я?

— Конечно. Мне уже известно, что ты умеешь врываться в мой мир, сводить с ума мужчин, доводить меня до состояния, в котором я начинаю ревновать как последний юнец, и при этом говорить «привет» так, будто перед тобой не древний вампир, а сосед по отсеку. Но, возможно, о тебе есть и другие сведения.

Я тихо фыркнула.

— Хорошо. Я с Земли. И, как ты уже заметил, до сих пор временами не понимаю, как вообще оказалась тут. Раньше моя жизнь была… обычной. Наверное, даже слишком обычной. Учеба, работа, попытка выжить рядом с мужчиной, который давно уже не любил меня, а просто привык владеть тем, что ему удобно. Потом все покатилось к черту. А теперь я сижу у капсулы древнего вампира и рассказываю ему о себе, пока он пьет кровь из трубочки.

— Очень романтичное начало, ты не находишь — тихо заметил он.

— Да вот только детям о таком начале явно не расскажешь.

— так приятно слышать что ты уже думаешь что расскажешь нашим детям.

Я сделала вид, что не заметила, как тепло разлилось внутри от этой фразы, и продолжила:

— Я люблю кофе. Нормальный, земной, крепкий, а не такой как у вас. Люблю дождь. Люблю, когда можно понять, утро сейчас или вечер, просто посмотрев в окно. Люблю тишину, когда она не давит, а успокаивает. И… — я запнулась, потом все же договорила: — я раньше думала, что мне нравятся спокойные мужчины.

Валериан едва заметно поднял бровь.

— А потом жизнь решила доказать тебе, что ты очень плохо знаешь себя?

— Похоже, да.

Он усмехнулся, потом чуть повернул голову удобнее и сказал:

— Теперь моя очередь. Я не люблю пустых людей. Не люблю глупость, прикрытую высокомерием. Не люблю, когда силу используют только затем, чтобы унизить слабого. Люблю порядок, который держится не на страхе, а на понимании, что иначе все просто развалится. Люблю работать. Слишком сильно, как говорят те, кто иногда пытается напомнить мне, что кроме работы существует еще и другая часть жизни.

— Это Раэль с Урихом так говорят?

— И не только они. Но они особенно нагло об этом высказываются.

Я невольно улыбнулась.

— А еще?

Он на секунду задумался.

— Люблю хороший алкоголь. Старые книги. Тишину перед рассветом. И ощущение, когда рядом есть те, кому можно повернуться спиной, не ожидая ножа.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно понимала, что сейчас слышу не официального, грозного, легендарного милорда, о котором все говорят с придыханием или страхом. Я слышу мужчину. Уставшего, сильного, страшно одинокого в чем-то, чего он сам не привык признавать, и от этого еще более настоящего.

— Тебе было одиноко? — спросила я тихо.

Он не ответил сразу. Взгляд у него стал тяжелее, глубже, и я уже подумала, что вопрос прозвучал слишком прямо, когда он все-таки произнес:

— Да. Просто я слишком долго жил так, что одиночество стало не проблемой, а нормой.

От этого признания у меня внутри все болезненно дрогнуло.

— А теперь?

Он посмотрел на меня так прямо, что мне пришлось задержать дыхание.

— А теперь этот норму хочется забыть.

Я не нашлась, что сказать. Только смотрела на него, чувствуя, как в груди медленно разливается что-то теплое и одновременно пугающее.

Чтобы скрыть это, я спросила первое, что пришло в голову:

— А сколько тебе лет на самом деле?

На этот раз он усмехнулся уже откровенно.

— Хочешь услышать красивую ложь или правду, после которой начнешь называть меня не милордом, а доисторической находкой?

— Правду.

— Тогда достаточно, чтобы помнить то, что для большинства уже легенды. И достаточно, чтобы самому иногда забывать, как давно это было.

— Очень уклончиво, — заметила я.

— Очень милосердно, — поправил он. — Я берегу твою психику.

— После всего, что я уже видела, поздно ее беречь.

— Нет, — он снова чуть улыбнулся. — После всего, что ты уже видела, ее как раз нужно беречь особенно тщательно.

Мы оба замолчали. Не неловко. Скорее так, как молчат люди, которым неожиданно оказалось хорошо просто находиться рядом и не заполнять каждую секунду словами.

Потом я спросила:

— А что тебе нравится? По-настоящему. Не работа, не долг, не сила. Тебе.

Он долго смотрел на меня, будто решал, насколько честно готов ответить, а потом сказал тихо:

— В последнее время? Ты.

У меня сердце, кажется, на секунду просто забыло, что должно биться.

— Валериан…

— Ты сама хотела правду.

Я опустила взгляд не потому, что хотела спрятаться, а потому, что иначе просто не выдержала бы его взгляда в этот момент.

— Ты невозможный, — пробормотала я.

— Да, — спокойно согласился он. — Но, как видишь, тебе это не мешает. Как раз наоборот очень нравиться.

Я снова рассмеялась, уже почти без смущения, и только потом поняла, что где-то за всеми этими шутками, откровениями и его усталой насмешливостью я почти перестала бояться. Не всей ситуации, не того, что ждет нас дальше, но хотя бы этой каюты, этой капсулы и того, что он может умереть в любую секунду.

Сейчас он был здесь. Смотрел на меня. Говорил только со мной хотя его ждут многие, но он хочет хоть короткое время побыть вдвоем.

И мне этого вдруг оказалось достаточно, чтобы просто сидеть рядом и впервые не чувствовать себя потерянной.