Глава 17 · Не для гордости

Письмо от столичного торговца пришло в среду, а уже в четверг утром Аннет знала, что собирается сделать что-то неправильное.

Не сразу осознала это именно так — сначала мысль пришла в виде вполне разумного соображения: у нее есть особенная нить, та самая, переливающаяся, отложенная отдельно. Если соткать из нее полотно и отправить торговцу вместе с обычным заказом — цена вырастет. Может быть, достаточно, чтобы закрыть долги отца за один раз, а не тянуть до следующей ярмарки.

Логика была безупречной. Именно это ее и должно было насторожить.

Этьен уехал на два дня в соседнюю деревню — договариваться о дополнительной шерсти, которой не хватало для полного объема заказа. Аннет осталась одна, и мысль, которая при нем казалась просто соображением, без него стала планом.

Она достала переливающиеся мотки. Разложила на столе. Посмотрела.

Нить лежала спокойно — теплая на ощупь, с легким переливом даже при дневном свете. Красивая. Дорогая. Достаточная.

Аннет села за станок.

Поначалу все шло хорошо.

Нить заправилась ровно, челнок пошел легко, и первые ряды легли так гладко, что она почти убедила себя: вот видишь, все правильно, ты просто используешь то, что у тебя есть. Что в этом плохого?

Тепло в руках было привычным. Нить переливалась. Полотно росло ряд за рядом.

Она думала о цифрах — о том, сколько это принесет, как это покроет долг, как отец получит письмо с известием, что все решено. Думала о том, как торговец развернет сверток и увидит переливающееся полотно, и лицо у него будет такое же, как у того плотного мужчины на ярмарке — то самое выражение, когда человек понимает, что имеет дело с чем-то исключительным.

Представляла это. Почти видела.

И именно в этот момент нить оборвалась.

Не потому что запуталась или натяжение было неправильным — просто оборвалась, тихо и окончательно, как обрывается что-то, что держалось из последних сил. Аннет уставилась на два конца нити в руках — и почувствовала, как тепло в ладонях угасло. Не постепенно — сразу, как гасит свечу сквозняк.

Она попробовала связать концы и продолжить.

Нить не светилась. Просто шерсть — хорошая, ровная, но обычная, без всякого перелива. Аннет провела по ней пальцем, подождала. Ничего.

Попробовала взять новый моток из отложенных. Села, успокоилась — или попыталась, — начала снова.

Нить шла, но тепло не возвращалось. Полотно получалось красивым — хорошим, ровным, — но она видела разницу. Там, где раньше было живое золото, теперь была просто дорогая ткань.

Аннет остановилась.

Долго сидела, глядя на станок.

Потом встала, подошла к окну и посмотрела на двор — на загон, где Сажа невозмутимо жевала что-то, на яблоню, на дорогу, уходящую в поле. Все было на месте. Только что-то внутри, привычное и теплое, исчезло — и в этом исчезновении была такая ясная и простая правда, что спорить с ней было невозможно.

Она думала о цифрах. О торговце. О том, как это выглядит со стороны.

Она не думала о полотне.

Этьен вернулся к вечеру, с шерстью и усталым видом человека, который провел день в дороге. Аннет встретила его у калитки — чего раньше никогда не делала — и он, кажется, сразу понял, что что-то случилось.

— Рассказывайте, — сказал он, не здороваясь.

Аннет рассказала. Коротко, без украшений — как именно все было: мысль, план, станок, оборванная нить, тишина в руках.

Этьен слушал, не перебивая. Когда она закончила, он молчал достаточно долго, чтобы она успела почувствовать себя неловко.

— Вы злитесь? — спросила она наконец.

— Нет, — ответил он.

— Тогда что?

Он посмотрел на нее.

— Я думаю о том, — сказал он медленно, — что я сделал то же самое. Семь лет назад. Не с прялкой — с деньгами. Решил, что если взять больше риска, то получится быстрее. Что цель оправдывает путь. — Он помолчал. — Не получилось.

Аннет смотрела на него.

— Это не одно и то же, — сказала она тихо.

— Нет, — согласился он. — Но похоже. — Он оперся о калитку, глядя в поле. — Вы хотели помочь отцу. Это правильное желание. Просто способ был неправильный.

— Я знаю, — сказала Аннет. — Теперь знаю точно. — Она посмотрела на руки — те самые, привыкшие к теплу нити, сейчас просто руки. — Мне казалось, что я понимаю, как это работает. А оказалось — только думала, что понимаю.

— Оно вернется? — спросил Этьен.

— Не знаю, — призналась она.

Это было труднее всего — не потеря, а неизвестность после нее. Аннет привыкла к прялке, к теплу в ладонях, к тихому золотому свету — привыкла так, что не заметила, как это стало частью ее самой. И теперь, когда этого не было, ощущение было странно похоже на то утро в особняке, когда она впервые поняла, что прежняя жизнь закончилась.

— Попробуете завтра, — сказал Этьен. — Не сегодня.

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня вы еще думаете о том, что потеряли, — произнес он. — А нужно думать о том, что делаете.

Аннет помолчала. Потом кивнула — медленно, признавая правоту, которую не хотелось признавать.

— А заказ? — спросила она. — Торговец ждет через две недели.

— Успеем, — сказал Этьен. — Обычного полотна хватит. Может, чуть меньше, чем планировали, но хватит.

— Этого не хватит для отца.

— Не за один раз, — согласился он. — Но мы не торопимся делать за один раз то, что требует трех.

Аннет смотрела на него. В сумерках его лицо было спокойным — тем спокойствием, которое давалось ему не от равнодушия, а от опыта человека, который уже стоял у этой черты и знает, что за ней.

— Вы не скажете, что я была глупой? — спросила она.

— Нет, — ответил он просто.

— Почему?

— Потому что вы не были глупой, — сказал Этьен. — Вы были напуганной. Это другое.

Аннет почувствовала, как что-то в груди, сжатое весь день в тугой узел, чуть отпустило. Не исчезло — просто стало терпимее.

— Идите спать, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— Вы всегда так заканчиваете разговор, — заметила Аннет.

— Потому что это всегда правда, — ответил Этьен, и в голосе его было что-то теплое — не слова, просто интонация.

Он подобрал мешок с шерстью и пошел к своему дому. Аннет смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом сарая.

Потом вошла в дом, убрала со станка недотканное полотно — аккуратно, без злости, — и легла спать раньше обычного.

Ночью ей снился зал со свечами. Занавес на этот раз был открыт — но сцена была пустой. Ни фрейлины, ни старушки с прялкой, ни жеманных дам с веерами.

Просто пустая сцена и свет — ровный, негромкий, ждущий.

Аннет проснулась до рассвета с ощущением, которое не сразу смогла назвать. Потом назвала: готовность. Не уверенность, не торжество — просто готовность начать снова, с правильного места.

Она встала, растопила печь и стала ждать утра.