Глава 21 · Своими руками

Деньги пришли в пятницу.

Аннет держала их в руках — плотный конверт от столичного торговца, внутри которого лежала сумма, достаточная для того, чтобы закрыть все. Не почти все, не большую часть — все, до последней строчки в отцовских долговых бумагах.

Она сидела за столом и смотрела на конверт довольно долго, не вскрывая. Потом вскрыла, пересчитала, пересчитала еще раз — не потому что не доверяла, просто потому что хотела убедиться наяву, а не во сне.

Цифры сходились.

Аннет положила деньги на стол, встала и вышла во двор.

Этьен был у сарая — чинил петлю на воротах, которая опять разболталась. Услышал ее шаги, обернулся.

Она ничего не сказала — просто посмотрела на него, и он, видимо, прочел все по ее лицу, потому что отложил инструмент и подошел.

— Пришло, — сказал он. Не вопрос.

— Все, — подтвердила она.

Он кивнул — коротко, как кивают на то, что ждали и во что все же до конца не верили, пока не увидели.

— Тогда пишите отцу, — сказал он.

— Уже иду, — сказала Аннет.

Но еще несколько секунд она просто стояла во дворе, в утреннем свете, и смотрела — на дом с починенной крышей, на загон, где Белка, Луна и Сажа занимались своими неотложными делами, на поле за забором, на яблоню, которую она собиралась подрезать еще осенью и все откладывала. На все это небольшое, простое, свое.

Потом улыбнулась и пошла писать письмо.

Письмо отцу она писала долго — не потому что не знала, что сказать, а потому что хотела сказать правильно. Не отчет и не победная реляция — просто письмо дочери отцу, в котором есть хорошие новости и есть кое-что еще.

Она написала о деньгах — коротко, с цифрами, как он любил. Написала, что торговец из столицы хочет продолжать сотрудничество, и что следующий сезон обещает быть лучше этого. Написала, что Белка перестала хромать, и что Сажа недавно добралась до бабушкиной герани на подоконнике и съела половину, и что это, видимо, наследственная черта характера.

А в конце написала об Этьене.

Не много — отец не любил много. Просто: он хороший человек, папа. Тот, кто остается, когда трудно, и не уходит, когда становится легче. Думаю, ты это уже понял, когда приезжал. Я тоже поняла — немного позже, чем следовало, но все же.

Она запечатала письмо и отдала его мальчику из деревни, который раз в неделю отвозил почту в город.

Весна пришла незаметно — как приходит все настоящее, без объявлений и торжественных вступлений. Просто однажды утром Аннет вышла во двор и поняла, что земля пахнет иначе, и небо над полем стало другим — выше и светлее, и овцы вели себя беспокойнее обычного, что всегда означало перемену погоды.

Этьен расширил загон — они договорились об этом еще зимой, когда стало ясно, что стадо нужно увеличивать. Аннет помогала — держала доски, подавала гвозди, иногда ошибалась и подавала не то, и он поправлял ее без раздражения, коротко и точно, как поправлял всегда.

Деревня к тому времени уже перестала называть ее «графиней-пастушкой» — по крайней мере, с прежней насмешкой. Теперь говорили иначе: «та, что с фермы Легран» или просто «Аннет» — без титула, без снисходительности, просто имя человека, которого знают. Это было лучше любого титула.

Торговка с рынка однажды остановила ее у прилавка и сказала, понизив голос до заговорщического шепота:

— Говорят, у вас особенная пряжа. Такой нигде больше нет.

— Говорят, — согласилась Аннет спокойно.

— И откуда такая?

— Из шерсти, — ответила Аннет. — И из труда. И немного из упрямства.

Торговка смотрела на нее с видом человека, который ждал другого ответа, но Аннет уже пошла дальше, и корзина у нее в руках была полной, и спина прямой, и улыбка — настоящей.

Первым теплым вечером они сидели на крыльце — она и Этьен, плечом к плечу, как сидят люди, которым не нужно специально устраиваться удобнее, потому что рядом и так удобно.

Поле за забором зеленело первой несмелой зеленью, в загоне переговаривались овцы, небо над деревней было чистым и долгим, каким бывает только весной — когда темнеть еще не спешит, будто сам воздух не хочет заканчивать день.

— Ты думала когда-нибудь, — сказал Этьен, — как оно выглядело бы со стороны? Той осенью.

— Как именно?

— Графская дочь приезжает с двумя сундуками на разваливающуюся ферму, — произнес он, — ссорится с арендатором у загона, пытается стричь овец швейными ножницами, разговаривает с барашками как с придворными дамами.

— Я не разговаривала с ними как с придворными дамами, — возразила Аннет с достоинством.

— Аннет. Ты называла их «дамы» и делала реверанс, когда входила в загон.

— Один раз, — сказала она. — И это была просто вежливость.

Этьен посмотрел на нее с выражением, в котором смешались невозмутимость и нежность в примерно равных долях. Аннет встретила его взгляд совершенно спокойно.

— Со стороны, — сказала она наконец, — это, наверное, выглядело нелепо. Но изнутри — все выглядело ровно так, как должно было.

— Да, — согласился он.

— Ты тоже нелепо выглядел, — добавила она. — Стоял у калитки с кнутом и делал вид, что это твои овцы.

— Они наполовину и были мои, — заметил Этьен.

— Теперь наполовину мои, — сказала Аннет.

— Теперь наши, — поправил он просто.

Это маленькое слово — «наши» — повисло в вечернем воздухе, теплое и ничуть не торжественное, и именно поэтому настоящее.

Аннет прислонилась головой к его плечу. Он не двинулся — просто был рядом, как умел быть рядом: без лишних слов, без лишних жестов, просто был.

За спиной в доме стояла прялка у окна — старая, потемневшая, с резными узорами на стойке. Завтра утром Аннет снова сядет за нее, и нить потянется золотая и теплая, и полотно будет расти ряд за рядом, и все это будет просто работой — честной, ежедневной, негромкой.

Из той, что не для гордости.

Из той, что для жизни.

Сажа у загона громко чихнула, нарушив тишину с присущим ей чувством момента.

— Она делает это нарочно, — сказала Аннет.

— Определенно, — согласился Этьен.

Они помолчали еще немного, глядя на поле и на долгое весеннее небо, и в этом молчании было все — прошедшая осень и зима, золотая нить и мокрая шерсть, письма отца и ярмарка в Сент-Клере, первый спор у калитки и последний разговор на крыльце, и еще много всего, что не нуждалось в словах, потому что уже стало частью обоих.

Потом Аннет встала, потянулась и сказала:

— Пойду прясть немного, пока светло.

— Разумеется, — сказал Этьен.

Она вошла в дом, села у окна, взяла веретено.

Нить потянулась сама — ровная, золотая, своя.