9 глава

Месяц прошел с тех пор, как они вернулись из гор.

Вересковый Лог за это время преобразился. Там, где раньше стояли руины, теперь выстроились новые дома — рубленые, ладные, с резными наличниками. У большого дома Лианы и Кэйлема появилось широкое крыльцо, где теперь любили собираться по вечерам. У ручья достроили баню — с тех пор как эльфийки взялись за дело, никто не хотел мыться в реке. Даже Гром, который поначалу ворчал, что «зеленому и так хорошо», теперь ходил в баню каждую неделю.

— Привыкаешь к цивилизации, — хмыкнул как-то Кэйлем, глядя, как орк выходит из бани распаренный, красный и довольный.

— Не привыкаю, — буркнул Гром. — Просто... не хочу обижать хозяек.

Айлин, стоявшая рядом, улыбнулась и ничего не сказала. Но все видели, как она сжала его руку.

Оставшиеся в живых наемники ушли сразу после гибели Клыка. Утром, когда туман еще стелился над каменоломней, они собрали своих раненых, погрузили на лошадей и ушли по старому тракту на юг. Без главаря, без дела, без надежды. Том, наблюдавший за ними из укрытия, сказал потом, что они были похожи на побитых собак — шли, не оглядываясь.

— Правильно, — сказала Лиана, стоя на крыльце с младенцем на руках. — У них был шанс уйти. Они им воспользовались.

Ребенок, которого она родила через неделю после возвращения отряда, оказался девочкой. Рыжей, как мать, и с отцовскими острыми ушами. Назвали ее Элинор — в честь бабушки Элиры, которая приняла роды и, говорят, даже не вспотела.

— Не впервой, — скромно заметила травница. — Я тут всех на свет приняла.

Гром, который при родах стоял за стеной и, по слухам, переломал все ногти, сжимая кулаки, после долго ходил бледный и пил отвар Элиры.

— Ничего, — сказала ему Айлин. — Привыкнешь.

— Не хочу привыкать, — буркнул орк. — Еще раз — и я в лес уйду.

— Не уйдешь, — улыбнулась она. — Ты же теперь свой.

Кайрен поправлялся медленно.

Рана заживала тяжело, Элира меняла повязки два раза на день, поила его горькими отварами, ворчала, что «эти мужики только и умеют, что геройствовать, а ты лечи их потом». Но он не жаловался. Лежал, смотрел в потолок и ждал, когда Мирра придет.

Она приходила каждый вечер. Сидела рядом, держала его за руку, рассказывала о том, что случилось за день. Он слушал, сжимал ее пальцы, и в темно-карих глазах появлялся свет.

— Ты как? — спрашивала она.

— Живу, — отвечал он.

В первый раз, когда он смог подняться, она помогала ему дойти до крыльца. Он опирался на нее, тяжелый, неловкий, и она чувствовала, как бьется его сердце — рядом, близко, живое.

— Спасибо, — сказал он, когда они сели на лавку.

— За что?

— За то, что не бросила. За то, что пришла. За то, что... — он замолчал, глядя на закат.

— За то, что я есть? — улыбнулась она.

— За то, что ты есть, — ответил он.

Первая ночь случилась, когда рана затянулась настолько, что Элира разрешила ему переселиться в свой дом.

— Только без глупостей, — строго сказала она, глядя на обоих. — Сил пока нет.

— Бабушка! — Мирра покраснела.

— Что я такого сказала? — травница притворно удивилась. — Я про тяжести говорю. Не таскай ничего тяжелого, Кайрен.

Он кивнул, пряча улыбку.

Дом Элиры был маленьким, но уютным. Внутри пахло травами, теплым деревом и хлебом. На столе — самовар, на окнах — фиалки, на стенах — пучки сушеной мяты и зверобоя. Мирра постелила свежее белье, зажгла свечи, поставила у изголовья отвар на ночь.

— Ты не спишь, — сказала она, входя в комнату.

Кайрен сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Свечи освещали его лицо — шрам, темные глаза.

— Жду тебя, — ответил он.

Она села рядом. Сжала его руку, чувствуя, как бьется пульс.

— Ты не боишься? — спросила она тихо.

— Чего?

— Меня. Того, что я сделала.

Он повернулся к ней. Взял ее лицо в ладони.

— Я видел, как ты убила человека, — сказал он. — Я видел, как ты травила их, как бежала под дождем, как не побоялась пойти за мной. И знаешь, что я подумал?

— Что?

— Что ты — самая сильная женщина, которую я встречал. И самая... — он замолчал, подбирая слово.

— Самая что?

— Самая моя.

Мирра не выдержала. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо, и слезы, которые она сдерживала месяц, наконец полились.

— Я боялась, — шептала она. — Я так боялась, что ты умрешь. Что я не успею. Что...

— Тш-ш-ш, — он гладил ее по голове, по волосам, по спине. — Я здесь. Я жив. Ты спасла меня.

— Я не хочу тебя терять, — выдохнула она.

— И не потеряешь, — ответил он.

Она подняла голову. В ее глазах — слезы, страх и надежда. Он посмотрел на нее — и наклонился.

Поцелуй был долгим. Не тем отчаянным, как в ту ночь на крыльце, когда они не знали, что будет завтра. Другим — спокойным, уверенным, полным обещания.

Она чувствовала его губы — сухие, горячие, родные. Чувствовала, как его руки, тяжелые, шершавые, скользят по ее спине, по плечам, по талии. Он целовал ее так, будто хотел запомнить каждое мгновение, каждое движение, каждый вздох.

— Мирра, — прошептал он, отрываясь от нее. — Я...

— Молчи, — она прижала палец к его губам. — Не надо слов.

Она сняла с себя платье. Медленно, не стесняясь. Свечи освещали ее плечи, руки, грудь, и она видела, как он смотрит — жадно, словно она была богиней.

— Какая ты, — выдохнул он.

— Какая?

— Светлая. Нежная. Моя.

Она наклонилась к нему, помогая снять рубаху. Под ней — шрамы. Старые, давние, которые она знала наизусть. И новый — свежий, розовый, от бока до поясницы. Она коснулась его губами, и он вздрогнул.

— Не больно, — прошептал он.

— Я знаю.

Она целовала его шрамы — один за другим, медленно, бережно, словно хотела залечить их поцелуями. Он лежал, закрыв глаза, и дышал часто, глубоко, и руки его сжимали простыни.

— Мирра, — прошептал он. — Я не смогу... Я еще не...

— Я знаю, — она улыбнулась, скользнув губами по его груди, по животу, по краю повязки. — Мы никуда не спешим. У нас есть время.

Она легла рядом, прижалась к нему, чувствуя, как бьется его сердце. Он обнял ее, уткнулся носом в волосы.

— Какие у тебя волосы, — сказал он. — Пахнут травами и солнцем.

— Только для тебя, — ответила она.

Он засмеялся — тихо, хрипло, счастливо.

— Моя, — сказал он. — Только моя.

Они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит вереск, как где-то в лесу кричит ночная птица. Свечи догорали, тени плясали на стенах, а они говорили. О том, что было. О том, что будет. О том, что теперь — все по-другому.

— Я хочу построить нам дом, — сказал Кайрен. — Рядом с бабушкой, но свой. Чтобы ты могла разводить свои травы. Чтобы у нас был сад.

— И окна большие, — добавила Мирра. — Чтобы солнце заливало.

Она засмеялась, прижалась к нему.

— А еще, — сказала она, — я хочу детей. Много. Чтобы в доме было шумно.

Он замер. Потом обнял ее крепче.

— Будет, — сказал он. — Все будет.

Они уснули под утро. Мирра проснулась от того, что солнце светило в окно, и Кайрен смотрел на нее.

— Ты не спишь? — спросила она.

— Не могу, — ответил он. — Боюсь, что это сон.

Она приподнялась, поцеловала его в лоб, в щеку, в уголок губ.

— Это не сон, — сказала она. — Это наша жизнь. Настоящая.

Утром Вересковый Лог проснулся вместе с ними.

Из труб шел дым, на крыльце Лиана кормила Элинор, рядом крутился Том, который уже успел сбегать к ручью и принести ведро воды. Эльфы разбирали инструменты — сегодня они начинали строить новый дом. Для Грома и Айлин.

— Ты смотри, — сказал Финн, подмигивая. — У нас тут свадебный сезон начинается.

— Не начинается, — отозвался орк. — Я еще не решил.

— Кто ж тебя спрашивать будет, — засмеялся Альдар.

Айлин, вышедшая на крыльцо, улыбнулась и ничего не сказала. Но все видели, как она сжала его руку.

Кайрен вышел на крыльцо, опираясь на палку. Мирра поддерживала его под руку.

— Смотри, — сказала она, показывая на вересковые холмы. — Зацвел.

И правда, склоны окрасились в лиловый. Море цвета, волнующееся на ветру, пахнущее горько и сладко, как надежда.

— Красиво, — сказал Кайрен.

— Это наш дом, — ответила Мирра. — Наш навсегда.

Он обнял ее. Она прижалась к нему. И они стояли так, глядя на цветущий вереск, на новые дома, на людей, которые стали им семьей.

Внизу, у ручья, Том уже купался, несмотря на крики Лианы. Эльфы спорили, какой стороной ставить бревна. Гром учил Айлин точить топор. Элира вышла на крыльцо, прикрывая глаза от солнца, и покачала головой.

— День будет хороший, — сказала она.

И день был хороший. И жизнь была хорошая. Потому что они были вместе.

А вереск цвел.