Глава 4

Быстро шла по коридору к отцовскому кабинету, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте дома. Коридор, ведущий к кабинету отца, казался бесконечным. Мои шаги гулко отдавались от стен, но я не слышала их. В ушах шумела кровь, а сердце колотилось как ненормальное. Я боялась, отчаянно боялась того, что запланировала сделать. В руке я сжимала тёплый мешочек с семенами — мой неожиданный талисман. Он придавал мне смелости.

Прислуга при виде меня шарахалась в стороны, словно я была прокажённой. Горничная прижалась к стене, отводя глаза. Лакей сделал вид, что усердно протирает и без того чистое зеркало.

Опальная дочь. Позор семьи.

Что ж, если я уже падшая женщина в их глазах, то мне нечего терять.

Я не постучала. Просто толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла. Резко, так, что бронзовая ручка ударилась о стену. Впервые в жизни я открыла дубовую дверь кабинета отца без приглашения.

Отец вздрогнул. Он сидел в глубоком кресле, сжимая в руке бокал с янтарной жидкостью. На столе перед ним стояла наполовину пустая бутылка коньяка. Клара расположилась напротив, перебирая какие-то бумаги, похоже, счета. При виде меня её лицо скривилось, словно она обнаружила в своём супе таракана.

— Елизавета? — Отец попытался придать голосу строгость, но вышло жалко. Язык его слегка заплетался. — Я же велел тебе не показываться до отъезда.

— Или ты пришла ещё поплакать? — Вставила свои пять копеек в разговор Клара, хотя её никто не спрашивал. А я не собиралась обращать на неё внимание.

— Я пришла не плакать, отец, — холодно ответила я, подходя к столу вплотную. Страх исчез. — Я пришла забрать то, что принадлежит мне.

Клара фыркнула, откладывая счета:

— Тебе выделили поместье, Лиза. Целое имение! И деньги на дорогу. Неужели тебе мало нашей щедрости?

— Щедрости? — Я перевела взгляд на мачеху. — Вы называете щедростью ссылку в руины, где крыша держится на честном слове, а земли поросли бурьяном? Вы дали мне стены, готовые рухнуть мне на голову. Но вы забыли кое-что ещё.

Отец застыл, словно я ударила его. На его лице проступили красные пятна — верный признак гнева, который он пытался сдержать.

— О ты? — сжал он стакан в руке.

Я глубоко вздохнула и посмотрела отцу прямо в глаза. Он попытался отвести взгляд, но я не позволила.

— Поместье «Чёрный ручей» принадлежало моей матери, княгине Стрешнёвой. Но это была лишь малая часть её приданого. По брачному контракту, который ты, папенька, подписывал восемнадцать лет назад, всё личное имущество моей матери переходит ко мне в день моего совершеннолетия или замужества.

— Ты не замужем, — быстро вставила Клара, её глаза сузились.

— Но я совершеннолетняя. И я покидаю этот дом навсегда. — Я упёрлась ладонями в полированную столешницу, нависая над отцом. — Я требую отдать мне всё остальное.

Отец встал, операясь ладонями о стол. Жилка на его виске пульсировала.

— Ты забываешься! После того позора, который ты навлекла на семью, ты смеешь требовать?

— Я не требую чужого! — Моя ярость, наконец, вырвалась наружу. — Я пришла за своим. Личные вещи матушки. Драгоценности рода Стрешнёвых. Книги из родовой библиотеки. Инструменты из лаборатории. Всё это по закону принадлежит мне как старшей дочери.

Лицо Клары пошло красными пятнами.

— Ишь чего захотела! — взвизгнула она. — Библиотека стоит денег! Там редкие фолианты! А инструменты... это серебро и латунь, их можно переплавить или продать! Ты не получишь ни гроша сверх того, что тебе дали! Виктор, скажи ей!

Отец молчал, глядя в свой бокал.

— Это не просто вещи, — тихо, но твёрдо сказала я. — Это книги по хозяйству, траволечению и... бытовой магии. То, что вы, матушка Клара, всегда называли «деревенским суеверием» и «грязью». Вы даже приказали вынести их из библиотеки в чулан, чтобы они не портили вид ваших модных романов. Они гниют там. А мне они нужны, чтобы выжить там, куда вы меня посылаете.

— Пусть гниют! — Клара вскочила. — Всё в этом доме принадлежит моему мужу! И значит — мне!

— Отец, — я проигнорировала её визг, обращаясь только к нему. — Ты отправляешь меня на верную смерть. Камилла только что любезно сообщила мне, что вы ждёте, когда я там сгину, чтобы вернуть землю.

Рука отца с бокалом дрогнула, коньяк выплеснулся на манжет. Он поднял на меня мутный, несчастный взгляд.

— Я... я не желаю тебе смерти, Лиза. Это для твоего же блага...

— Если это благо, то дай мне шанс выжить! — перебила я. — Ты предал память мамы, приведя в дом эту женщину. Ты предал меня, поверив гнусной лжи. Не предавай хотя бы свою совесть окончательно. Эти книги и старые колбы для тебя — мусор. Для мачехи — хлам. А для меня это единственный способ выжить. Отдай мне их. Или ты хочешь, чтобы призрак моей матери приходил к тебе каждую ночь и спрашивал, почему ты пустил её дочь по миру голой и босой?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием мачехи. Отец побледнел. Он был суеверен, я знала это. И он всё ещё боялся памяти моей матери — женщины сильной и непростой.

— Виктор! Не смей! — прошипела Клара.

Отец с грохотом поставил бокал на стол. Стекло жалобно звякнуло.

— Хватит! — рявкнул он, и мачеха осеклась. Он полез в карман жилета и дрожащими пальцами выудил связку ключей. Отцепил один — старый, ржавый, с фигурной головкой.

— Забирай, — хрипло бросил он, кидая ключ на стол. Он скользнул по лаку и остановился у моей руки. — Забирай всё, что найдешь в «мамином чулане» и на чердаке. Книги, склянки, тряпки — мне всё равно. Только уезжай. Уезжай и не тереби мне душу.

— Виктор! Ты спятил? — ахнула Клара. — Там же могут быть драгоценности!

— Там нет драгоценностей! — устало отмахнулся он. — Только старая рухлядь и прочая чертовщина, от которой у тебя всегда болела голова. Пусть забирает.

Я сжала холодный металл ключа в руке. Победа. Горькая, с привкусом пепла, но победа.

— И повозку, — добавила я.

— Что? — Клара задохнулась от возмущения.

— Мне нужно на чём-то увезти непомерную щедрость Клары. Я не понесу сундуки на руках до границы. Выделите мне старую телегу и лошадь, которую не жалко списать.

Отец махнул рукой, даже не глядя на меня.

— Бери. Скажи конюху, пусть запрягает Гнедого. Он старый, но довезёт. А теперь — уходи, Лиза и так тошно.

Я поклонилась. Не низко, лишь слегка наклонила голову, как равная, прощаясь с равным.

— Прощайте, отец. Надеюсь, коньяк поможет вам забыть, что у вас была дочь.

Я развернулась и пошла к двери. Вслед мне неслось возмущённое шипение мачехи, подсчитывающей убытки от потерянного «хлама». Но я уже не слушала.

У меня был ключ. Теперь мне действительно было с чем строить новую жизнь. У меня было наследие мамы.

И мне предстояла дальняя дорога и разрушенный от времени дом.